Ты похищена пришельцем! - Элисса Тир
Галина Петровна нашла в себе голос. Она вышла из ступора и завопила, тыча пальцем в их сторону:
— Падшая! Бесстыжая! Ребенка на чужого мужика променяла! Прокляну! Слышишь, прокляну! Вернешься, я тебя на порог не пущу! Ты еще приползешь обратно…
Ее крики были похожи на лай маленькой, злой собачки, которая уже не может укусить, но старается как можно громче лаять. Они долетали до Вари, но не проникали внутрь. Ее мир сузился до сильных рук, держащих ее, до теплой груди под щекой, до спокойного дыхания Саши между ними и до золотых глаз, смотрящих на нее с благоговеением.
Аррион не стал ничего отвечать. Он просто повернулся и понес ее, свою ношу (самую драгоценную ношу во всех мирах) к выходу из комнаты.
Они прошли мимо окаменевших Игоря и Галины Петровны, вышли в прихожую. Аррион не стал открывать дверь. Он направился к стене напротив. И стена расступилась. Мягко, беззвучно, образуя арку, за которой было знакомое сияние внутреннего пространства его корабля, на мгновение явившегося прямо в их квартире.
Последнее, что Варя увидела, обернувшись, — это два силуэта в дверном проеме детской: один — сжавшийся, разбитый, другой — вытянувшийся в струнку от негодования. Они кричали что-то, но звук уже не долетал. Он был отрезан барьером иных законов физики.
Затем арка сомкнулась, оставив за собой обычную стену прихожей с вешалкой для одежды. И мир с грязной посудой, упреками и слезами остался по ту сторону.
Они были на корабле. В полной, благословенной тишине.
Глава 10
Первые звездные дни
Тишина была первым и самым ошеломляющим впечатлением. Живая, наполненная, как тишина глубокого леса или горной пещеры. Ее обволакивала, успокаивала, смывая с души последние клочья паники и криков. Варя все еще была на руках у Арриона, все еще прижимала к себе Сашу, который затих, убаюканный плавным движением и сменой обстановки.
Аррион не спешил опускать ее. Он понес их по знакомому уже, мягко светящемуся коридору в глубь корабля.
— Ты в безопасности, — сказал он наконец, и его голос в этой тишине звучал как музыка. — Оба. Вы в безопасности.
Он привел их в то самое помещение, похожее на гостиную с видом на северное сияние. Только теперь на стене мерцал иной пейзаж: спокойный океан под тремя лунами. В центре комнаты на полу лежал толстый, мягкий ковер, напоминающий мох, а на нем низкое, широкое ложе, застеленное чем-то струящимся и серебристым.
Аррион осторожно опустил Варю на край этого ложа.
— Отдохни. Он, наверное, голоден.
Варя кивнула, не в силах говорить. Дрожь, которую она сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Она затряслась мелкой, неконтролируемой дрожью. От шока, от адреналина, от невероятности происходящего.
Аррион опустился перед ней на колени, его руки легли поверх ее дрожащих коленей. Тепло от его ладоней проникло сквозь ткань халата, успокаивающее, твердое.
— Дыши, Варя. Просто дыши. Ты справилась. Ты сделала самый трудный шаг.
Она зажмурилась, пытаясь совладать с дыханием. Саша завозился у нее на руках, издавая голодные звуки. Автоматизм материнства сработал раньше, чем страх. Она расстегнула халат, приложила сына к груди. Знакомый ритуал, знакомые ощущения встроились в эту новую, невероятную реальность, делая ее чуть более осязаемой.
Аррион наблюдал, не смущаясь, с тем же спокойным, почти научным интересом. Но в его глазах не было и тени осуждения или похабного любопытства. Было уважение. Как будто он видел в этом акте кормления нечто сакральное.
Когда Саша наелся и заснул, Варя осторожно положила его на ложе. Он устроился на серебристой ткани, его крошечное личико было безмятежным.
— Спасибо, — прошептала она наконец, не глядя на Арриона.
— За что? — искренне удивился он.
— За то, что вытащил. За то, что не дал им… — она не закончила.
— Я не вытащил. Я предложил руку. Ты взяла ее. Это огромная разница.
Он поднялся, прошел к стене, провел рукой. Появилась ниша, из которой он извлек два простых, гладких кубка с прозрачной жидкостью.
— Пей. Это поможет успокоить нервы и восстановить силы. Безопасно для тебя и для молока.
Варя взяла кубок. Жидкость была прохладной, безвкусной, но, сделав глоток, она почувствовала, как по телу разливается приятная теплота, а напряженные мышцы плеч и спины начинают расслабляться. Это было похоже на эффект от очень хорошего, натурального успокоительного, но без сонливости.
— Что теперь? — спросила она, ставя кубок.
— Теперь ты отдыхаешь. Знакомишься с домом. Никаких обязательств, никаких планов. Хочешь спать — спи. Хочешь есть — скажи. Хочешь задавать вопросы — задавай.
За его простотой скрывалась целая философия. Философия свободы, которой Варя была лишена так долго.
Первые дни (или то, что она считала днями, ведь здесь не было смены света и тьмы) прошли в полусне, в состоянии приятной прострации. Корабль, или, как называл его Аррион, Дом, подстраивался под них с удивительной чуткостью. Температура, влажность, свет — все было идеально. Для Саши в их комнате появилась подобие люльки: мягкое углубление в стене, окутанное теплым, пульсирующим светом, который, казалось, убаюкивал ребенка лучше любой колыбельной.
Аррион был всегда рядом, но ненавязчиво. Он показывал ей другие помещения: гигиеническую капсулу, где вода и свет очищали тело без мыла и усилий; «кухню», где из ниш можно было получить питательную, вкусную пасту или напиток, просто подумав о желаемом; огромную обсерваторию с прозрачным куполом, под которым звезды плыли так близко, что, казалось, до них можно дотронуться.
Они много говорили. Вернее, сначала говорила Варя. Ей нужно было выговориться. Она рассказывала об ожиданиях от брака, о первых разочарованиях, о том, как ее личность растворилась в титуле «жены» и «мамы». Рассказывала про Галину Петровну, про ее мелкие пакости, про то, как Игорь слепо верил матери. Голос ее сначала дрожал, потом крепчал. Периодически она плакала. От злости. От обиды. От жалости к себе, которую так долго подавляла.
Аррион слушал. Не перебивая, не давая советов, не говоря «я же говорил». Он просто слушал, его золотые глаза были полны того самого понимания, что проникало в самую суть.
Потом он начал рассказывать о себе. О расе Хранителей, чья цивилизация строилась не
