Яд Версаля - Эрика Грин
— Что же ты молчала, сестренка? — он выглядел растерянным, и его можно понять. — Ведь я ничего не замечал, даже в голове не возникало таких мыслей. Ты должно быть меня сильно ревновала, а мне казалось, что это как детстве, когда ты не хотела ни на шаг отпускать меня от себя… Я даже порой думал про себя: «Моя сестренка еще не выросла»… А оно вон как… Если бы ты рассказала все раньше, мы бы с тобой поговорили, и ты постепенно отпустила бы эту проблему. Вышла бы замуж за достойного человека, нарожала детишек…
— Нет! — резко оборвала я брата, чего себе никогда не позволяла ранее. — Я никогда никого не смогу полюбить. Ведь я уже пыталась: чем плох Филипп? Десятки дворянок были бы счастливы оказаться на моем месте, но мне оно не нужно. У меня есть идеал мужчины, и это ты.
— Но, сестренка, ты же понимаешь, что это невозможно! — Эжен смотрел на меня с такой любовью и сочувствием, что я едва снова не разрыдалась. Но взяла себя в руки:
— Понимаю. И еще я понимаю, что больше не могу жить с тобой под одной крышей. Когда-то мне казалось, что свой дом, сад, ты рядом, — это прекрасная мечта, которая сможет умиротворить меня. Но нет, ничего не получилось. Я как худое дерево, если судить по моим плодам. Все, что я делаю из благих побуждений для тебя, потом оборачивается злом. Поэтому сочту благоразумным уйти из этого дома.
— Куда?! — Эжен в потрясении сделал движение мне навстречу. Я остановила его рукой.
— В монастырь кармелиток в Нанте. И прошу, чтобы ты не писал мне и тем более не искал со мной встреч. Я уже списалась с местной аббатиссой, и она ждет меня на аудиенцию.
— Арлетт, малышка, как же так?! — Эжен выглядел поникшим, на его лице залегли мрачные тени.
— Все решено, Эжен. Мой идеал мужчины среди людей оказался невозможен. Возможно, я обрету его в Иисусе.
Глава 47. Этель. Рождение сына
Месяц шел за месяцем почти незаметно. Казалось, еще недавно был апрель, а уже и лето на исходе. Приближалось время родов — самого важного события в моей жизни. Тетушка Сова, моя милая Полин, не отходила от меня ни на шаг.
— Этель, детка, не иди так быстро! Не дай Боже споткнешься и упадешь!
— Дорогая моя, не стой долго у открытого окна: с лондонскими сквозняками шутки плохи.
— Этель, скушай яблочко или ягодки, это так полезно для малыша.
Я не тяготилась ее опекой: ведь я со своих детских лет не ощущала нежной материнской заботы. Как оказалось, мне, взрослой женщине, такая забота была крайне важна. Поэтому я воспринимала тревоги Полин де Кур с большой теплотой, и аккуратно несла свой большой живот, выверяя каждый шаг, отходила безропотно от окна, опустошала тарелку с ягодами, чтобы моя тетушка Сова не расстраивалась.
Доктор предполагал, что роды должны начаться примерно 31 августа, в мой день рождения. Но то ли он ошибся, то ли я была слишком подвижна, то ли мой малыш так спешил появиться на свет, все произошло на неделю раньше.
Роды начались неожиданно, во время наших вечерних посиделок с вязанием с миссис Гловер и миссис Мортимер. Я охая, отложила спицы в сторону и схватилась за поясницу. Женщины бросились ко мне. Я успела сказать только: «Скорее, нашего доктора!» Дороти осталась поддерживать меня, а Грейс побежала за посыльным.
Доктор жил в квартале от нас и быстро пришел на вызов. Рожала я довольно легко, учитывая, что плод был крупный, хотя, конечно, физическая боль неизбежна даже при самых идеальных родах. Я тужилась изо всех сил, держа Дороти за руку до синяков. И через час мои муки закончились под звонкий плач младенца.
— У вас сын, дорогая миссис де Сен-Дени! Прелестный мальчик! — услышала я радостный голос доктора. — Удивительно, что вы так быстро и легко разрешились от бремени, малыш довольно крупный.
«Потому что его отец высокий и статный» — подумала я, а вслух сказала, — «Покажите мне его, прошу вас!»
Ребенка уже обтерли и поднесли к моей груди. Он смешно вертел тоненькой шейкой и разевал рот в звонком плаче, как грачонок весной. По моим щекам сами собой потекли слезы. Я трогала его прозрачные пальчики, провела рукой по бархатной коже маленького личика… «Чудо мое, мой сын! И Эжена…» Даже в его чуть сморщенном от потуг личике угадывались черты де Ирсона. «Синие глаза, скорее всего, превратятся со временем в серые, как у Эжена… А ямочки, это чудесные ямочки в точности, как у его папы»… От этих мыслей я расплакалась: горькое счастье у меня получилось. И все же радость от появления родного комочка взяла верх! «Я родила самого красивого мальчика на свете!» — распирало меня от гордости и восторга.
И началась новая история моей жизни — как мамы. Я оказалась просто безумной матерью, которой всюду мерещились какие-то неприятности для ребенка. И когда я сказала тетушке Сове: «Полин, прошу вас, закройте окно, ребенку дует!», я поняла, что превращусь со временем в некое ее подобие и рассмеялась: «Так нельзя, он все-таки мальчик. Нельзя с ним все время сюсюкаться. Ну, хорошо, года два все-таки можно, он еще будет маленьким. А потом надо растить из него мужчину».
Муж, к моему удивлению, не проявлял особого восторга по поводу появления ребенка. Возможно, потому что у него уже рождались дети, и это для него не ново. Но больше всего меня тревожило то, что граф мог прохладно относиться к малышу, зная, что он — не его кровь. Он даже позволил мне самой выбрать ему имя.
Не скрою, мне очень хотелось назвать сыночка Эженом, чтобы у меня был повод каждый день по многу раз произносить вслух имя любимого мужчины и наслаждаться его звучанием. Но понимая, что муж этого не допустит, и наверняка не знает второго имени Эжена, предложила назвать сына Рене.
— Рене Франсуа Анри де Сен-Дени, — произнес граф, как будто пробуя это сочетание звуков на вкус. — Звучит достойно. Я согласен, дорогая.
А меня передернуло от фамилии де Сен-Дени. Хотелось кричать от такой несправедливости: ведь он де Ирсон! Но, увы… Закон не на моей стороне.
Время шло, мой малыш рос. Муж не слишком интересовался жизнью малыша и даже заявил, что пока он маленький, заниматься им будет мать. А вот годам к пяти за воспитание наследника граф возьмется сам. Меня расстраивали эти его планы, потому
