Яд Версаля - Эрика Грин
Эжен выхаживал сестру целый месяц и, говорят, бросил пить. Он сильно корил себя за случившееся. Ведь на самом деле, пожар он устроил! И что ему понадобилось на конюшне с горящими свечами в пьяном виде?!
Ну, конечно, это уже дело прошлое. Арлетт поправилась, только несколько осунулась и немного замкнулась. К счастью, лицо у нее не пострадало, только на руке, которой она пыталась закрыться от падающей балки, остался небольшой шрам от ожога. Но его и не видно за длинным рукавом.
Когда она мне все это рассказывала, то часто говорила, что эти несчастья ей выпали за ее грехи. Какие грехи, она не сказала, как я ни выспрашивала.
Эжен не стал отстраивать конюшню и продал всех своих лошадей. Арлетт жаловалась, что после того, как она выздоровела, он почти не бывает в имении, потому что вновь обосновался в версальских апартаментах, ближе к Монсеньору. Снова начал балагурить, но делает это как-то иначе. Злее что ли, циничнее, и шутки его стали недобрыми. Сейчас он развлекается тем, что заводит любовниц, сталкивает их между собой, разбивает семьи и бросает несчастных женщин. Конечно, они сами виноваты, но в то же время я могу их понять: от такого мужчины, как Эжен, легко потерять голову.
Еще Арлетт жаловалась, что он сделался жутким дуэлянтом. Она беспокоится, что рано или поздно случится беда.
Вот такие события произошли в жизни наших друзей, милая Этель. Очень надеюсь, что все переменится к лучшему.
Буду ждать от тебя писем.
Твоя Софи.»
Глава 45. Этель. Нити судьбы
От письма Софи я сделалась буквально больной. У меня все валилось из рук, болели виски, глаза горели лихорадочным возбуждением. И Полин, и муж, списывали это состояние на мою беременность. Но я прекрасно понимала, что мой будущий малыш не при чем. Он совершенно меня не беспокоил, ведь, по заверению врача, моя беременность протекала идеально.
Я не находила себе места от известий про семью де Ирсон. Мне не давала покоя мысль, что, написав то злосчастное письмо, я, конечно, спасла Эжена от тюрьмы, а то и от плахи, но обидела его так жестоко, что он сам переменился в худшую сторону.
Я отдавала себе отчет в том, что он, должно быть, ненавидит меня и клеймит как лживую предательницу. Я сотни раз представляла себя на его месте и понимала, что он имеет право на подобные чувства ко мне. Но, Боже, как обидно, как жжет сердце от того, что благой, казалось бы, поступок навредил любимому мужчине и толкнул его на разрушительный путь.
Признаюсь, конечно, мне было горько думать, что Эжен после моего отъезда утешится в объятиях другой женщины. Но я принимала это как непреложность после того, что случилось. В самом деле, почему он должен хранить верность мне, которая, как он считает, обманула и предала его? Однако я даже подумать не могла, что его обида перерастет в такой цинизм и ненависть ко всему женскому полу! Корил бы уж тогда меня одну, за что же он так с другими? Думаю, что если он и получает удовольствие от того, что ломает жизнь несчастным влюбленным в него дамам, то оно скоротечно, и не служит бальзамом его раненному сердцу.
Да, Версаль пропитан ядом, но тяжело думать, что отравленный кубок Эжену я подала своими руками… Что было делать? Могла ли я поступить как-то иначе? Может быть, следовало дать знать Эжену, что письмо-фальшивка, что на самом деле я просто хочу, что бы он избежал тюрьмы? А смог бы он со своим вспыльчивым характером удержаться от того, чтобы высказать герцогу, насколько его шантаж отвратителен? Боюсь, что нет. Тогда он мог бы совершить непоправимую ошибку, испортив отношения с Монсеньором, и тюрьмы было бы не избежать!
Еще мне не дают покоя мысли об Арлетт. Она стала фавориткой герцога? Если уж это произошло, значит, она питает к Филиппу Орлеанскому некоторую симпатию. Что же помешало ей стать фавориткой раньше и попросить герцога милости для горячо любимого брата? Тогда не пришлось бы и мне писать то оскорбительное письмо! Но она сблизилась с герцогом уже после моего отъезда в Англию. Создается впечатление, что внезапная благосклонность, которой она избегала годами, — это ни что иное как расплата за что-то…
Я прокручивала эти дикие мысли в голове множество раз, пока не пришла к выводу, что я мешала им обоим- и герцогу, и Арлетт… Чтобы разорвать нашу связь с Эженом и освободить его от нее, меня и заставили написать то письмо, без которого можно было прекрасно обойтись, если бы все дело было только в спасении Эжена от тюрьмы!
Это неприятное открытие настолько подорвало мое самообладание, что я несколько дней заливалась слезами, чувствуя себя маленькой обиженной девчонкой, которую аббатисса Клотильда посадила в карцер за «неправильные» вопросы. Но такова моя природа: если я вижу острые углы там, на что говорят «круглое», я не могу промолчать и не задать вопросы. Но тогда, в кабинете у Монсеньора, на меня словно напал морок, я не посмела ни о чем спросить. И только сейчас, когда сложила всю картину целиком, мне стало еще горше, чем в тот день, когда я написала письмо.
Я билась, как зверь в капкане, не зная, что делать. Любой выход сулил еще большие неприятности. Развестись с мужем не получится, а если вдруг ему взбредет в голову такая идея, он не отдаст мне ребенка. Сбежать, когда ребенок родится, к отцу во Францию? Одна, с ребенком на руках, без средств? Даже если я волшебным образом оказалась бы в Париже, мой честолюбивый отец мог бы и выгнать меня от позора, да еще отнял бы ребенка. И что меня ожидало бы: участь проститутки Люсиль Вернье, сгинувшей в борделе или содержанки Клодетты Дюпен? Или меня выловили бы в Сене, как ее сестру? Рассказ Жюстин о судьбе знакомых девушек из ее деревни накрепко врезался мне в память.
И даже если бы я бросилась в ноги Эжену, разве он меня простил бы? А если простил бы, не закрутилось бы адово колесо испытаний для него вновь? Нет, если уж дело сделано, значит, нужно судить о том, какие преимущества оно принесло. Поразмыслив, я поняла — только одно: он не в тюрьме.
Наверное, это меня должно было успокоить, но сердце жгло от горя так, что терпеть не было никаких сил. От размышлений над
