Яд Версаля - Эрика Грин
— Милочка, со мной все четыре беременности было то же самое: я превращалась в тростинку. Зато взгляните на меня сейчас, кто поверит? — ворковала она, быстро шевеля спицами.
Я и не верила. Смотрела безучастно, как под ее полными пальцами стремительно растут строчки очередной кофточки, еле сдерживала слезы и думала о смерти.
Я даже пыталась выспросить у Грейс Гловер, суховатой, немного угрюмой женщины, не растут ли в ее саду ядовитые растения. Она просто расцвела от моего интереса к ее саду, и я полчаса слушала ее пламенный рассказ о гиацинтах, фиалках и пионах. И все ждала, когда она заведет разговор о тех растениях, которыми можно отравиться.
Но тут вдруг внутри меня шевельнулась маленькая жизнь. Мой малыш толкнулся, словно строптиво топнул маленькой ножкой, негодуя от моих мыслей, что я хочу убить себя…. И его?! Эта мысль пронзила меня и отозвалась болью в висках. Этель, одумайся, приди в себя! Ты ждешь ЕГО ребенка! Как можно его убить? Его, родную частицу любимого мужчины!
У меня защипало в глазах. Несколько капель упали на вязанье. Мы сидели с Грейс и Дороти, как три норны, плетущие нити судеб. Только вот со своей судьбой я никак не могла разобраться. «Успокойся, — сказала я себе. — никто не знает, куда ведет нить судьбы. Думай сейчас о малыше, ЕГО малыше. Дальше будет видно.»
И я застучала спицами быстрее.
Глава 46. Арлетт Мари Беатрис де Ирсон. Раскаяние
Прошло уже много месяцев с тех пор, как мы с герцогом сотворили самую большую глупость, на которую были способны, когда заставили Этель написать злополучное письмо. Но если быть честной хотя бы с самой собой, то все началось именно в тот момент, когда я предложила брату идею с отравлением графа де Сен-Дени. И, рассказав обо всем Монсеньору, я фактически подписала смертный приговор всем нам троим: себе, Эжену и Этель. После чего пришлось изворачиваться, чтобы герцог надавил на Этель.
И к чему все это привело? Мне пришлось стать фавориткой человека, к которому я отношусь с симпатией, но только как к другу, как мужчина он мне совершенно не интересен, и эта связь меня тяготит. А Эжен сильно переменился, стал озлобленным на весь белый свет, творя циничные вещи, которые добром не кончатся.
— Эжен, я хочу поговорить с тобой, — начала я разговор, нервно теребя край кружевного рукава. — Тебе нужно остановиться.
— О чем ты, сестренка, я не понимаю, — Эжен лениво поднялся с постели, протирая глаза.
— Твои амурные похождения переходят все границы, — я начала нервничать, зная, как брат будет недоволен тем, что я вмешиваюсь в его личную жизнь.
— Малышка, стоит ли совать нос в дела, которые тебя не касаются? — Эжен грозно свернул глазами, они словно налились сталью. — Я же не лезу в твои отношения с Филиппом. Хотя, если честно, не понимаю, как ты решилась вдруг на это после стольких лет равнодушия.
— Эжен, в свете уже сплетничают, что ты разбил не одну семью! — я понимала, что бьюсь о каменную стену, но не могла отступить.
— И что? Это вопрос выбора. Никто не заставлял этих дур заявлять своим мужьям о своей «вечной и безумной» любви ко мне, — слова Эжена сочились ядом, мне даже показалось, что я чувствую их обволакивающий и смертельный аромат. — Какая «любовь»?! Обыкновенная похоть неразборчивых самок, готовых променять семейное благополучие на иллюзию чувств!
— Может быть, ты и прав, — продолжала я. — В отношении взрослых женщин. А как же Нинон де Рэвер?! Ей было всего 18 лет!
— Почему было? — Эжен взъерошил свои длинные локоны и зевнул.
— Да потому что на днях она повесилась! — выкрикнула я. Сама не знаю, откуда взялась эта злость. Может быть, я поставила себя на место этой бедной девочки.
Эжен вмиг пробудился. С его лица исчез румянец, его руки безвольно повисли вдоль тела.
— Как повесилась? — упавшим голосом спросил он.
— Как вешаются все висельники, на веревке, — огрызнулась я. — Ты бросил малышку, а она не выдержала, испугалась, что родители дознаются. Ты понимаешь, что ставишь себя под серьезный удар таким поведением?
Эжен молчал, что-то обдумывая. Ах, как мне хотелось бы, чтобы он, наконец, понял, что переходит границы дозволенного.
— Но она сама, понимаешь Арлетт, сама пошла на это… — попытался оправдаться Эжен. Но по его голосу я поняла, что он потрясен и уже не чувствует себя правым, как несколько минут назад.
— Ты старше, взрослее, мог бы и поставить девочку на место, — устало произнесла я. — Что тебе, мало взрослых теток?
— Ох, Арлетт, я думаю, что эти вещи тебя все-таки мало касаются! — безапелляционно заявил Эжен.
И тут меня словно прорвало. Вся горечь, накопленная за годы молчания, вдруг полилась из меня, словно горячий источник, бьющий из земной коры.
— Меня не касаются?! Ошибаешься, дорогой! Еще как касаются! — закричала я, и слезы непроизвольно хлынули из моих глаз. — Я кручусь, как волчок, чтобы ты не попал в тюрьму или на плаху. Я, аристократка, бегала за тобой по злачным кабакам, чтобы увезти домой, иначе ты мог сотворить там по пьяни что угодно! Я понимала, что отношения с замужней Этель далеко зашли и могут погубить тебя. Поэтому чтобы разорвать твою связь с ней, я уговорила герцога надавить на Этель. И он заставил ее написать то злополучное письмо, угрожая, что в ином случае посадит тебя в замок Иф. А мне пришлось стать его фавориткой, не испытывая к нему любви.
Эжен стоял молча, опустив глаза. Только играл желваками на скулах, сдерживая гнев.
— Зачем ты все это сделала, сестра?
— Да потому что люблю тебя! Люблю не как брата! С первой минуты, когда ты появился в доме графини Жантильанж! — выкрикнула я и сама испугалась своих слов. Но было поздно, сказанное не воротишь.
Эжен стоял, словно громом пораженный, сжав кулаки. Я не знала, что от него ожидать. А сама была готова к чему угодно: наговорит обидных слов, даже ударит или выгонит из дома, — настолько мрачно и угрожающе он выглядел.
Мы стояли молча минуту или две, но для меня время тянулось бесконечно. Наконец, Эжен немного расслабился
