Яд Версаля-2 - Silver Wolf
Парус падает вниз, как покровы,
Брачной ночью жены молодой.»
Мои бородатые слушатели разом выдохнули и одобрительно загудели. Я улыбнулся.
— Я тоже хочу слово сказать, тоже!!! — воскликнул Жером Дрищ, получивший своё прозвище после того, как объелся перезрелых слив перед отплытием из порта. — «Бушприт»!!! Вот золотой ставлю, что на этакое слово ты, дворянчик, ничё не сочинишь!!!
Я сделал знак, чтоб все заткнулись, и вскоре прочёл:
«Зарывается в волны бушприт,
Снова отданы року слепому,
Если Бог вскоре нас не простит,
Мы отправимся к чёрту морскому!»
Матросня восторженно засвистела, кто-то даже пустил слезу, я раскланялся перед благодарной публикой, и золотой Жерома Дрища перекочевал в мой карман.
— «БОЦМАН»!!! Моё слово — «боцман», — торопясь всех опередить, воскликнул безусый юнга Лиам, которому от этого самого боцмана часто перепадало подзатыльников и плетей.
Я ухмыльнулся. Немного подумал. И продекламировал:
«Боцман дан нам на мученье,
Усложняет жизнь он нашу,
И чтоб выразить почтенье,
Мы ему нассали в кашу!»
От раскатистого хохота матросни содрогнулась «Святая Тереза». «Парни» вскочили с канатов, бросились бурно нахлопывать меня по плечам, обнимать и просить прочитать сей пасквиль про боцмана на бис. Через добрых четверть часа стишок знал наизусть весь корабль, исключая самого «херра Зейдана», естественно!!
После этого «поэтического вечера» стена между мною и матросами рухнула, и я стал «своим», но обращаться ко мне «дворянчик», «судырь» и «аристократишко» они, конечно, не перестали.
Глава 4. Этель. Опасная игрушка (автор Эрика Грин)
Время тянулось медленно, и мне казалось, оно, словно песок сквозь пальцы, стремительно исчезает в бездне ничегонеделания. Я с детства была весьма деятельной: моему телу, а особенно мыслям и чувствам, нужно было постоянное движение. Только тогда я ощущала себя живой, пусть маленькой, но необходимой частицей в мозаике этого мира. Поэтому после того, как отправила письмо Жаку Дюлери, я не знала, чем себя занять. Пробовала погрузиться с головой в чтение, но это занятие требовало спокойной расслабленности, которой во мне не было. Лишь тревога и неясные предчувствия. Гостиница, насквозь пропахшая вчерашним ужином и чужими людьми, казалась мне клеткой, которую нужно тотчас покинуть, хотя бы на время.
Я не нашла ничего лучше, как пойти прогуляться, хотя после полуденного зноя город не успевал остыть даже к вечеру. Меня манило к себе море… Может быть, более прохладным ветерком, дувшим оттуда… А может, просто так я чувствовала себя ближе к Эжену… «Как он там справляется в плавании?» — размышляла я, с трудом представляя своего любимого в окружении простых матросов, с которыми его разделяет пропасть и происхождения, и воспитания, и привычек… Конечно, я знала от него о том, что ему в юности пришлось трудиться физически в своём имении, поэтому я понимала, что крепкий и сильный Эжен — не белоручка и не пропадёт. Но не оставляла мысль о том, найдёт ли он, представитель светского общества, блестящий любимчик Версаля, общий язык с матроснёй… Как же мне хотелось скорее отправиться в плавание вслед за ним! Найти, обнять и не отпускать…
«Мадам де Сен-Дени, мадам!» — вывел меня из раздумий звонкий взволнованный голос. Рядом со мной стоял запыхавшийся Жюль, гостиничный служка, и протягивал мне какую-то бумагу.
— Хозяин послал найти вас и передать вот это! — затараторил паренёк. — Говорит, что-то срочное.
— Спасибо, Жюль, — я с нехорошим предчувствием взяла в руки сложенный листок, нетерпеливо развернула и тут же начала читать.
Это было письмо от Жюстин, вдовы моего отца, которая сообщала, что мой сынок Рене тяжело заболел. Свет померк, строчки поплыли перед глазами. Не помня себя, я вернулась в гостиницу, лихорадочно собрала свои вещи и сказала хозяину, чтобы нашёл мне за любые деньги экипаж, на котором я могла бы добраться до своего имения под Тулузой. Для Дюлери я оставила у хозяина гостиницы записку с объяснением ситуации, где написала, чтобы он ждал от меня дальнейших распоряжений.
Пока я добиралась до имения, сидела в карете оцепеневшая, будто лишившись всех органов чувств, слыша только оглушительное биение собственного сердца, сжимавшегося от бессилия и тоски. «Рене, сыночек, всё будет хорошо, мама скоро приедет! Я никому тебя не отдам, счастье моё! — шептала я, глотая слёзы, в исступлении вперемешку с молитвами.
Жюстин встретила меня на пороге с влажными глазами. Видя моё посеревшее лицо, она сразу воскликнула:
— Этель, дорогая, жив он, жив! Пойдём к нему скорее! Я бросилась к ней в объятия с благодарностью, словно она сбросила с моих плеч часть непосильного груза.
Мой сынок спал в своей постели, скинув лёгкое одеяльце. Светлые локоны прилипли ко лбу, покрытому испариной. Я присела рядом на стул и взяла его худенькую горячую ручку. Около Рене на постели лежала грубо раскрашенная деревянная лошадка. Сердце моё сжалось от боли и жалости. Бедное моё дитя пылало, точно в огне, а его тело и личико были покрыты розоватой сыпью. Жюстин стояла рядом, горестно подперев лицо рукой. — Был ли доктор, Жюстин, что сказал? — я с тревогой ждала ответа.
— Был местный врач, да только такой невнятный… — Жюстин махнула рукой с досадой. — Не мог даже толком определить, что за болезнь одолела дитя, только и кудахтал об эпидемии, кровопускании да о клистире. Я его прогнала и пригласила доктора из Тулузы, который недавно приезжал в соседнее имение Бушенов и поднял на ноги их дочку. Конечно, денежки он возьмёт хорошие…
— Неважно, Жюстин! — перебила я её. — Лишь бы помог моему мальчику!
Доктор приехал на следующий день. Месье Дюваль оказался ещё не старым, высоким мужчиной, с живым взглядом чёрных, внимательных глаз. Я сразу почувствовала прилив надежды, когда он сказал, что уже встречался с подобными случаями и примерно представляет, что может помочь ребёнку.
— Мадам де Сен-Дени, у нас во Франции эту болезнь до сих пор называют «детской чумой», хотя в Англии её уже классифицировали в отдельное заболевание, — мягко объяснял господин Дюваль. — Я учился в Англии и знаком с работой Томаса Сиденхема о так называемой «кори».
— Доктор, вы вылечите моего сына?! — я смотрела на доктора с мольбой.
— Понимаете, мадам де-Сен-Дени, медицина пока что не может дать полную гарантию, потому что изучение этой болезни только начато, — месье Дюваль, очевидно, произносил такое уже не раз, но всё же в его голосе была слышна нотка некой вины. — Многое зависит от силы организма ребёнка, от качества ухода за ним. Я, конечно же, дам вам свои рекомендации, что нужно делать, чтобы облегчить вашему сыну течение болезни. Она, к сожалению, пока ещё мало изучена. Наука
