Восхождение Морна. Том 4 - Сергей Леонидович Орлов
Мужик открыл рот, собираясь спорить, но Надежда уже снова сунулась в мешок и вытащила тех самых двух личинок, про которых я говорил, одну в левую руку, другую в правую. Положила рядом на прилавок и наклонилась так низко, что почти уткнулась в них носом, разглядывая сегменты с видом ювелира, оценивающего бриллианты.
Через несколько секунд она выпрямилась.
— Вижу, — сказала она, откладывая мёртвых личинок в сторону. — Текстура другая. У живых чешуйки с маслянистым блеском, а у этих матовые, тусклые. Разница небольшая, но если знать, куда смотреть, видно сразу.
Мы оба знали, что я прав, и тратить время на обсуждение очевидного не имело смысла.
— Двести золотых за десяток, — сказал я мужику, который всё ещё переваривал новость о мёртвых личинках. — Мёртвых забирай с собой, они мне без надобности.
— Двести⁈
Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я только что плюнул ему в лицо и растоптал его детские мечты.
— За живых личинок пожирателя, которых ты, по твоим словам, добыл с риском для жизни и чуть не лишился ноги в процессе, — я пожал плечами. — Ефим даст тебе сто двадцать, и это если ты ему понравишься, а ты ему не понравишься, потому что Ефиму вообще никто не нравится. И мёртвых от живых он не отличит, потому что не умеет, а когда две из них протухнут у него на складе, решит, что ты его обманул. А ты не обманывал, просто не знал. Но Ефиму будет всё равно, и он скорее всего натравит на тебя свою крышу.
Мужик помолчал, переваривая услышанное и явно прикидывая в голове варианты. Двести золотых — это много, очень много, достаточно, чтобы жить безбедно пару месяцев или напиться до беспамятства на целую неделю. С другой стороны, живые личинки пожирателя на рынке редкость, и он наверняка рассчитывал выжать из них побольше.
— По рукам, — сказал он наконец, и по его лицу было видно, что решение далось ему нелегко, но здравый смысл победил жадность, что случалось с ходоками в Сечи не так уж часто.
Он сгрёб монеты, бережно, почти нежно, будто боялся, что они растают в руках, и двинулся к выходу.
Через окно я видел, как он вышел на улицу, остановился посреди дороги, посмотрел на золото в ладони и подпрыгнул. Взрослый мужик, центнер живого веса, борода лопатой, стоит посреди пыльной улицы Нижнего города и подпрыгивает на месте, как ребёнок, которому подарили щенка. Потом огляделся по сторонам, проверяя, не видел ли кто его позора, сунул деньги за пазуху и быстро зашагал прочь.
Для меня эти монеты были вложением, которое окупится десятикратно, когда Надежда переработает слизь в зелья. Для него — маленьким чудом посреди обычного дня.
— Хорошая партия, — сказала Надежда, уже забирая мешок с личинками и прижимая его к груди, как сокровище. — Мне на пару часов работы, потом ещё нужны будут. Если кто принесёт, сразу зови, не торгуйся.
Она развернулась и пошла к лестнице, и мне пришло в голову, что большинство женщин так носят младенцев, а Надежда — мешок с хищными червями, которые только что пытались откусить мне пальцы. Каждому своё, как говорится.
Наверху что-то звякнуло, потом послышалось ласковое бормотание: «Ну-ну, маленькие, не надо кусаться, тётя Надя вас сейчас покормит, будете умничками…»
Я покачал головой и вернулся к амбарной книге.
Нормальный рабочий день. Для Сечи — так вообще идеальный.
А потом снаружи послышался топот, от которого задрожали стены, что-то огромное врезалось в дверь с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, и в лавку ввалились двести килограммов мохнатого хаоса.
Вернее, попытались ввалиться.
Потапыч застрял в дверном проёме, который явно проектировали для людей, а не для медведей размером с небольшую лошадь. Передние лапы уже были внутри, задние ещё снаружи, а посередине — туша, намертво заклинившая в раме, которая трещала и стонала под напором.
Маша, которая, видимо, ехала на нём верхом, не успела затормозить вместе с транспортом. Её подбросило вперёд, перекинуло через медвежью голову, и она пролетела через всю лавку, приземлившись прямо передо мной на четвереньки с глухим стуком.
— Ой-ой-ой, — запричитала она, садясь на пол и потирая колени с таким страдальческим выражением, будто ей только что отпилили обе ноги. — Больно, как больно…
Я смотрел на неё и старался не улыбаться. Дар работал автоматически, и я прекрасно видел, что физически с ней всё в полном порядке. Ни ушибов, ни ссадин, ни малейших повреждений — её дар сработал раньше, чем она коснулась пола, поглотив весь удар без остатка. Боль, которую она сейчас так живописно изображала, существовала только у неё в голове, привычная реакция на падение, вбитая годами страха.
— Потапыч, ну я же просила притормозить! — она обернулась к медведю, который всё ещё торчал в дверях и виновато сопел, пытаясь протиснуться то так, то эдак. — У тебя вообще тормоза есть? Или как разгонишься, так всё, только стена остановит?
Медведь издал звук, который у двухсоткилограммовой туши сходил за жалобное поскуливание, и дверная рама наконец сдалась, выплюнув его внутрь вместе с парой досок и облаком пыли. Потапыч тут же подполз к Маше и ткнулся носом ей в плечо, явно извиняясь.
— Ладно, ладно, — она потрепала его по морде, уже забыв про свои «ужасные травмы». — Но ты мне новые колени должен. И новую спину. И вообще…
— Маша, — сказал я. — Ты зачем мою дверь сломала?
Она подняла на меня глаза, и только тут до неё дошло, зачем она вообще сюда неслась. Лицо мгновенно стало серьёзным, она вскочила на ноги, уже не вспоминая ни про боль, ни про колени, ни про что-либо ещё.
— Наставник, — выдохнула она. — Там это… Серафима, кажется, совсем кукухой поехала!
Глава 3
Тысяча отжиманий
Серафима и поехавшая кукуха — сочетание, которое обычно не сулило ничего хорошего никому в радиусе пары кварталов, так что я рванул обратно в лавку, схватил с крючка свою академическую мантию и натянул её прямо на ходу, путаясь в рукавах и проклиная местную моду на
