Кому много дано. Книга 2 - Яна Каляева
Собираюсь с мыслями. Раз воздействовать на материнские чувства не вышло, подбираю рациональный аргумент:
— Это ударит по репутации семейства Гнедичей.
— В некоторой степени — да, — легко соглашается Олимпиада. — Но в меньшей, чем ты, вероятно, полагаешь, Егорушка. Здесь, конечно, не Край Света, однако Сибирь издавна живет своим умом и своими интересами. Половина населения здесь — потомки ссыльных и каторжников. Нет того трепета перед Государством, как в центральной России. Да и магов, особенно юных и буйных, недолюбливают. Ущерб семейству Гнедичей, разумеется, будет нанесен. Но отнюдь не катастрофический.
Так-так, «мадам, вы уже торгуетесь». Тоже беру деловитый тон:
— Нет ничего ценнее репутации рода. С одной стороны, злодей должен понести наказание, с другой — он все-таки и мой родственник, путь и дальний. Так что всем будет лучше, если мы не станем вовлекать власти в семейные дела. У меня совсем простые условия, ничего рискованного или незаконного.
Олимпиада с видимым удовольствием допивает чаек:
— Излагай.
— Во-первых, я не потерплю посягательств на меня, моих однокурсников или преподавательский состав. Никаких больше… дорожных инцидентов. Обратите внимание, я не требую привилегий — только соблюдения наших законных прав. Во-вторых, я должен участвовать в принятии решения о судьбе каждого выпускника, что бы ни послужило причиной выпуска. Заметьте, я не сказал — определять его судьбу единолично. Но я должен знать, кого какое будущее ждет, и иметь право вето. Не беспокойтесь, я понимаю, что отнюдь не все здесь готовы стать частью общества. Но некоторые — готовы. И им не обязательно ждать второй инициации. Раньше, при Строгановых, в колонии действовала комиссия по представлению кандидатур на условно-досрочное освобождение. Ее необходимо восстановить. В ее составе должен быть выборный представитель воспитанников, с совещательным голосом.
— И выберут воспитанники, разумеется, тебя.
Пожимаю плечами:
— Они же не враги себе. Дальше. Аглая Разломова остается в колонии.
По рейтингу ей светит каторга, а не для такого будущего я ее спасал, в самом-то деле.
— Колония не рассчитана на содержание воспитанников, инициировавшихся вторым порядком, — резонно замечает бабуля.
— Зато им можно работать здесь. Разломова станет ассистентом преподавателя магии. Завтра вакансия откроется — и тут же закроется. Еще получим поощрение какое-нибудь за оперативное решение кадровых вопросов.
Олимпиада качает седой головой:
— Экий ты резвый, Егорушка… Все-то у тебя продумано.
— И еще, — не даю себя заболтать. — По официальным каналам или нет, а виновные должны понести наказание. Гоблин Чернозуб, известный как Шурик, должен быть помещен на каторгу и отбывать наказание там. Уверен, прицепиться к нарушению режима будет нетрудно, тут все нарушают… Что до Горшкова, он должен быть немедленно разжалован из воспитателей и переведен в… как бишь эта должность называется… ответственные за исправность отхожих мест и стоков, вот. По мощам и елей. Не думаю, что он решится уволиться. Еще оба они сделают крупные пожертвования в фонд… какой-нибудь фонд борьбы с торговлей разумными, благо суммы гонораров друг друга оба в показаниях указали. Что до Фаддея Гнедича…
Впервые за весь разговор запинаюсь. И в самом деле, возможно ли наказать Фаддея суровее, чем он сам себя наказал… Лишиться основы своей личности — о таком и думать жутковато.
— Фаддей должен покинуть колонию и не приближаться к ней более на пушечный выстрел. Пусть устроится на государственную службу. Посвятит себя служению обществу на посту какого-нибудь заведующего поставками подштанников. Должен же кто-то и подштанники пересчитывать, в самом-то деле. Де-факто этот человек — функция, как я теперь отчетливо вижу. Приспособим функцию к делу… но подальше отсюда.
— Ты многого требуешь, Егор.
— Только справедливости. Я очень реалистичен и сдержан.
— Что же… Я приму твои условия, а в ответ выдвину только одно. На должность попечителя колонии заступит Николай Фаддеевич.
Кто бы сомневался — выпускать такой жирный кусок, как колония, Гнедичи не намерены. Соколик Николенька, разгильдяй и пьяница… он тут, пожалуй, наопекает. Но с ним я, наверное, управлюсь. Скорее всего, он тоже как-нибудь запомоится, как его папенька. Яблоко от яблоньки…
— Согласен.
Интересно, зачем бабуле эти игры во власть? О душе бы подумать, в ее-то возрасте… И что означает этот монолит в основе ее личности? Обычно я интуитивно угадываю значение тех или иных компонентов, но тут…
— Зачем вам это все, Олимпиада Евграфовна? У вас же есть поместье на Урале? Ехали бы туда, провели бы остаток жизни в домашнем уюте… Честное слово, я не стал бы никак с вами воевать.
— И очень зря не стал бы, Егорушка, — бабуля тонко усмехается. — Тебя не учили, что жизнь — это бой? Я не аристократка, в отличие от вас всех. Простая земская девчонка с довольно слабым даром. Но я брала от жизни все — и не намерена останавливаться. Потому что сильные возвысятся, а слабые падут, Егорушка. Жизнь такова и никакова больше.
Где-то я это уже слышал, или, скорее читал… Плохо это или хорошо, а сам я не этого сорта герой. Пожимаю плечами и выхожу. Перевоспитывать бабулю уже поздновато. Буду искать, на чем она проколется, а до того времени придется как-то с ней и с ее амбициями уживаться.
* * *
— Настоятельно советую вам подумать еще раз, Егор Парфенович, — говорит штаб-ротмистр Надзорной жандармской экспедиции, тяжеловесно облокотившись о стол. — Распоряжаться вами я права не имею — по всем параметрам вы маг первой ступени, то есть остаетесь в ведении Тарской колонии, — штаб-ротмистр косится на пухлую пачку медицинского вида бумаг с таблицами и графиками, на составление которых его команда потратила часа четыре. — Но, учитывая уникальность вашего нового профиля, едва вы подадите прошение об условно-досрочном освобождении, Ученая Стража и жандармерия сойдутся в смертельной схватке за право принять вас на службу. Несмотря на временное поражение в правах, получите приличное казенное содержание. Повидаете страну, заведете полезные знакомства. А за первое же значимое достижение и судимость аннулируют. Ну, зачем вам чахнуть в этой убогой колонии с бесперспективными олухами? Вам бы не прогадать. Вы еще не жили! Вам надо только-только начинать.
Вежливо давлю зевок:
— Благодарю вас за участие, господин штаб-ротмистр. Но, как я уже говорил, прошение я подавать не намерен.
— Воля ваша, — разочарованно тянет штаб-ротмистр и принимается шуршать бумагами.
Видимо, за вербовку перспективного кадра ему перепала бы немалая премия. Предложение свое он сделал, как только я сказал о природе моего дара, и много раз повторял во
