Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени
А потом в один прекрасный день пришло письмо от Лоры; в нем рассказывалось про миссис Марлин. Лора знала, что я непрестанно думаю о судьбе болота и надеюсь на проклятия миссис Марлин – пусть надежда эта и зыбкая, так другой-то нет. Никто другой болото спасать не станет; даже благословенные святые мне тут не помогут, ведь кому и знать, как не им, что по краю именно таких болот, как наше, и, более того, там, и только там, сохраняется и процветает та ересь, что заставляет людей на молитве обращаться к западу и задумываться о юности и лучезарных сумерках вместо райского блаженства, и молиться тем, о ком даже думать нельзя, если уповаешь на спасение души. Лора, конечно же, знала, что мне не с кем поделиться одолевающими меня мыслями; знала, как я порадуюсь такого рода новостям. Сдается мне, Лора знала все на свете – кроме разве орфографии. Я по сей день храню все ее письма и замечаю свежим взглядом – теперь, когда их заново просматриваю, пытаясь выудить с их страниц мои былые настроения и давние воспоминания: да, в правописании она была не сильна. В письме говорилось: «Она ходит туда-сюда по краю болота. Каждый вечер поднимается на откос. Черным-черна, говорят. Один из рабочих мне так и сказал: „черным-черна, жуть просто“. Но чего и ждать – в ее-то платье, на фоне неба, в вечернем свете. Хотя, может, он имел в виду выражение ее лица. У нее же такие красивые темные глаза. „Красивые“ – не совсем то слово, но вы понимаете, о чем я. А уж если вспыхнут, то покажется, будто гроза бушует. Англичане над ней смеются, а вот те, кто родом из Клонру, – они все ушли. Боюсь, бедненького болота это не спасет; из Англии привезли еще рабочих на следующем же пароме, так что работы только на день и встали. Но я подумала, вам приятно будет узнать, что она хоть что-то да сделала. Удачи ей; мне бы так хотелось, чтобы она все-таки спасла доброе старое болото! Но не знаю как. Похоже, проклятья ее срабатывают только на жителей Клонру. Англичане их не понимают».
В письме было много чего еще, и завершалось все фразой: «Вы, верно, уже в шестом классе»[21]; это все равно как написать сельскому викарию: «Вы, верно, уже епископ». Оригинал письма я не показываю тем, кто, чего доброго, лишь посмеется своеобразию Лориного правописания, некогда для меня почти священного, так что здесь я орфографию подправил, хотя мне-то больше нравилось, как было.
Я написал Лоре, поблагодарил ее за письмо и попросил приглядывать, как там дела в Лисроне, и держать меня в курсе происходящего. Через неделю мне пришел ответ: Лора рассказывала про колесо ниже плотины на реке, и про фабрику, и про бараки; но по тому, как она писала, я понял, что в действительности все еще хуже.
Скорби изгнания редко затягиваются на всю жизнь, а даже если и затягиваются, человек все равно сохраняет в сердце образ родного дома; но я так и не смог убрать из памятной мне картины самой любимой моей части Ирландии темную кляксу машин, которую знание наглядно добавило в воспоминания. И однажды, когда я, как всегда, изнывал под бременем заботы, пришло очередное письмо от Лоры. «От Лисроны теперь люди держатся подальше, – рассказывала она. – Все боятся миссис Марлин. Англичане работают, но местные их сторонятся. Из Клонру стараются со стороны Лисроны лишний раз не выходить. А с болотом, боюсь, все кончено».
Невзирая на последнюю неутешительную фразу, письмо меня подбодрило: ничего нового она мне не сообщила, в то время как все остальное укрепило мою единственную надежду – смутное чувство, слишком безумное, чтобы облекать его в слова и подпитывать дружеским сочувствием: вопреки всему, я надеялся, что миссис Марлин каким-то образом выполнит договор, якобы заключенный с теми, что, по ее словам, помогли ее сыну отправиться на запад, и, как ни странно, верил, будто ее проклятия способны – это в наши-то дни, на исходе девятнадцатого века! – одержать победу в борьбе с мощью машин. По крайней мере, Ведунья продолжала упорствовать.
Так потихоньку-полегоньку прошел летний семестр – и три солнечных месяца словно бы унесла река Темза, которая неспешно катила свои воды через поля и могла бы научить меня тому, что все преходяще – все течет, все меняется; да только истину эту я не усвоил и по сей день, и всякий раз она обрушивается на меня словно гром с ясного неба.
Глава XXX
Я снова вернулся в Хай-Гаут. Яркое солнце на побеленных стенах станции; приветливые лица; ожидающий снаружи кабриолет; долгая белая дорога мимо болот и башен – и вот он, дом, милый дом! Брофи, и Мерфи, и Райан, и молодой Финн – я снова увидел их и всех до одного обитателей дома. В тот же день, ближе к вечеру, я поехал вместе с Райаном в Лисрону. Я не сказал Райану, куда мы едем, пока не сел в двуколку, стоящую у крыльца; а когда я обронил: «В Лисрону», Райан промолвил:
– Вы, никак, пострелять, сэр?
Июль еще не закончился, и, понятное дело, ехал я не на охоту, и Райан об этом прекрасно знал.
– Нет, – покачал головой я, – хочу поглядеть, что там эти англичане поделывают.
– Так вам небось в Клонру все подробно обсказали бы? – предположил Райан.
И я понял, что в силу какой-то причины у Райана сердце не лежит к поездке в Лисрону.
– Я хочу своими глазами увидеть, – объяснил я.
– Да не на что там глядеть, побей меня Бог, – возразил Райан.
Мне стало любопытно, почему Райан предпочитает держаться подальше от Лисроны, но я не знал, как это выяснить.
– А что там происходит-то? – спросил я.
– Побей меня Бог, не знаю, – отозвался Райан.
– Я слыхал, все жители Клонру оттуда ушли, – сказал я.
– Побей меня Бог, так и есть, – подтвердил Райан.
– И не жалко им было отказываться от хорошего заработка? – спросил я.
– Бывает работа, за которую браться не след, даже если с голоду помираешь, – проговорил Райан.
– И что же это за работа такая? – спросил я.
Райан призадумался.
– Да любая работа, на которой лежит проклятье, – сказал он.
– Я слыхал, миссис Марлин всю эту затею прокляла, – без обиняков заявил
