Шрам: 28 отдел "Волчья луна" - Сим Симович
Лебедев подошел к терминалу и ввел команду активации глобального поиска. На экране замелькали карты Европы.
— Пора возвращать сына домой.
* * *
Дождь над Брюсселем превратился в ледяную взвесь, которая просачивалась сквозь проржавевшую крышу ангара, заставляя металл стонать. Внутри, в самом темном углу, Пьер Дюбуа доживал свои последние часы. Его тело, когда-то бывшее триумфом биологии, теперь напоминало рушащийся собор: стальная кожа трескалась, обнажая пульсирующее серым цветом серебро, а каждый вдох сопровождался сухим хрустом в груди.
— Пьер, держись… — голос Ахмеда дрожал. Он лихорадочно вводил коды, пытаясь обмануть систему регенерации «Адама», но программа Лебедева была слишком совершенной — она требовала топлива, которого не существовало в этом мире.
Внезапно в ангаре стало неестественно тихо. Даже шум дождя будто отодвинулся на второй план. Из тумана, медленно и неотвратимо, выступила фигура в тяжелом, пропитанном радиационной пылью плаще. Запах озона и мертвых земель Рыжего леса мгновенно заполнил пространство.
Жанна вскинула винтовку, поймав в прицел линзы противогаза Ляха.
— Еще шаг, и я проверю, насколько быстро срастаются твои кости, — прошипела она.
Сталкер не шевельнулся. Он медленно опустил на бетонный пол массивный, обитый свинцом кейс. На крышке тускло поблескивала гравировка: «Проект Адам. Стабилизация».
— Я здесь не для стрельбы, — голос Ляха, приглушенный фильтрами, звучал как шорох сухого песка. — Профессор велел передать… это. Весь курс. Все четырнадцать.
Он нажал на фиксаторы. Кейс открылся с шипением, выпуская облако инея. Внутри, в специальных гнездах, светились мягким янтарным светом четырнадцать ампул. Это был экстракт «Души» — артефактов, за которые Лях вырезал половину Припяти.
На внутренней стороне крышки вспыхнул голографический дисплей. Перед ними возник Лебедев. Но это не был умирающий старик из Альп. На записи был мужчина в самом расцвете сил, с жестким, прямым взглядом и кожей, лишенной единого изъяна.
— Здравствуй, Пьер, — голос профессора был спокоен, в нем не было ни злости, ни призыва к встрече. — Если ты видишь это, значит, твое тело начало распадаться. Это мой просчет. Я слишком сильно разогнал твою эволюцию.
Шрам с трудом открыл глаза, глядя на призрачное лицо своего создателя.
— Я не ищу встречи, Пьер, — продолжал Лебедев. — Мы сказали друг другу всё в том соборе. Ты выбрал путь разрушения, я — путь вечности. Ты ненавидишь меня, и это твое право. Но я не позволю своему шедевру сгнить в брюссельской грязи. Здесь четырнадцать инъекций — полный цикл стабилизации на основе аномальной энергии Зоны. Этого хватит, чтобы навсегда впаять «Адама» в твою ДНК. Ты больше не будешь зависеть от моих лабораторий. Ты будешь принадлежать только себе.
Лебедев на записи на мгновение отвел взгляд, и в этом жесте промелькнуло что-то человеческое.
— Живи, Шрам. Будь моим самым громким криком в пустоту. Мне не нужно, чтобы ты возвращался. Мне нужно, чтобы ты был. Это мой последний подарок. Больше мы не увидимся.
Голограмма погасла. Лях, не говоря ни слова, отступил в тень, исчезая в тумане так же бесследно, как и появился. Кейс остался лежать на бетоне, пульсируя золотистым светом «Души».
— Это… это всё? — Ахмед недоверчиво посмотрел на ампулы. — Он просто отдает их? Без условий? Без маячков?
Пьер протянул дрожащую руку и взял первый шприц. Он чувствовал, как энергия артефакта вибрирует даже сквозь стекло.
— Он знает, что я — его единственное наследие, — прохрипел Шрам. — Он не хочет меня контролировать. Он хочет, чтобы я стал его местью всему этому миру.
Он вогнал иглу в вену.
Янтарный свет хлынул в его тело, как расплавленное золото. Трещины на стальной коже начали затягиваться с мелодичным звоном. Ребра расправлялись, мышцы наливались силой, которую он не чувствовал даже во Франкфурте. Пьер выпрямился, и белое сияние в его глазах вспыхнуло с такой мощью, что тени в ангаре испуганно отпрянули.
Он больше не был сломлен. Он больше не умирал. Лебедев дал ему ключи от вечности и просто ушел со сцены, оставив свое творение один на один с миром, который Пьер теперь мог согнуть по своему желанию.
* * *
Через час ангар был пуст. Пьер стоял под дождем, глядя на свои руки. Они были совершенны. Четырнадцать пустых ампул остались лежать в свинцовом ящике — четырнадцать шагов, превративших его в нечто большее, чем человек или ликан.
— Куда теперь? — тихо спросила Жанна, подходя к нему.
Пьер посмотрел на горизонт, где огни Брюсселя казались тусклыми и незначительными.
* * *
Вена в предновогодний вечер казалась декорацией к забытой сказке. Снег падал медленными, тяжелыми хлопьями, тая на теплых камнях мостовой и сверкая в лучах праздничной иллюминации. Воздух пах жареным миндалем, глинтвейном и той особенной свежестью, которая бывает только тогда, когда старый год готовится уйти в историю.
Пьер шел по Рингштрассе, засунув руки в карманы дорогого шерстяного пальто. Он больше не сутулился, не прятал лицо в тени капюшона и не прислушивался к каждому шороху с параноидальной чуткостью зверя. Его походка была легкой и уверенной, в ней чувствовалась скрытая мощь, но теперь это была мощь атлета, а не обреченного мутанта.
Он мельком взглянул на свое отражение в витрине антикварной лавки и на мгновение замер. На него смотрел мужчина с чистым, волевым лицом. Страшный рваный шрам, когда-то рассекавший его щеку, исчез бесследно. Кожа была идеально гладкой, лишенной болезненной серости. Четырнадцать инъекций «Души» не просто вылечили его — они стерли все следы его страданий, оставив лишь ясность во взгляде янтарных глаз, которые больше не светились мертвенным белым светом, а лишь тепло поблескивали в сумерках.
— О чем ты думаешь? — тихо спросила Жанна, прижимаясь к его плечу.
Она выглядела ослепительно в своем кашемировом пальто и легком шарфе. Без винтовки за спиной и вечного напряжения в плечах она казалась моложе, мягче.
— О том, что я наконец-то чувствую холод как нормальный человек, — Пьер улыбнулся, и эта улыбка была искренней, лишенной тени боли. — Не как датчик температуры, а как покалывание на коже. Это… это чертовски приятно, Жанна.
Они свернули в один из узких переулков, ведущих к
