Шрам: 28 отдел "Волчья луна" - Сим Симович
Пьер увидел, как Пастырь заносит огромную лапу над упавшим Коулом.
— Адама! Сюда, ублюдок! — Пьер выскочил из-за укрытия, отбросив пустой «Вектор».
В его руках была «Ультима». Дисплей ружья горел багровым. Три патрона. Всего три шанса.
*Бам!*
Первый дротик вошел Траоре в плечо, замедляя его. Малиец даже не вздрогнул, лишь повернул голову, и его татуировка на лице вспыхнула ядовитым светом.
*Бам!*
Второй дротик пробил ему бедро, заставляя гиганта припасть на колено. Зал наполнился криками и грохотом — Жанна и Ахмед добивали последних бойцов «Гаммы», превращая элитный отряд в гору дымящегося мяса.
Траоре поднялся. Из его ран валил густой пар, кожа вокруг серебряных снарядов чернела и лопалась, но он продолжал идти на Пьера. В его глазах не было ярости — только холодная, бесконечная пустота человека, который давно перестал быть человеком.
— Ты… просто… инструмент, — прохрипел Пастырь, замахиваясь для последнего удара.
Пьер нажал на спуск в третий раз, когда когти Траоре были в сантиметрах от его лица.
*Бам!*
Дротик вошел точно в раскрытую пасть малийца, прошил нёбо и застрял в основании мозга. Траоре замер. Его тело содрогнулось, из ушей и носа повалил фиолетовый дым. Он медленно, словно столетнее дерево, рухнул на колени прямо перед Пьером.
Пьер не стал ждать. Он выхватил артефактный нож и одним мощным движением полоснул по горлу Пастыря, завершая то, что не смогло сделать серебро.
Тишина обрушилась на зал мгновенно. Только треск догорающего напалма и тяжелое дыхание выживших нарушали покой этой братской могилы.
Пьер стоял над телом Траоре, весь в черной крови, с ножом, с которого капала смерть. Он посмотрел на Жанну — она была ранена, прижимала руку к боку, но стояла. Ахмед помогал Коулу подняться из кучи обломков.
— Всё? — тихо спросил Ахмед, вытирая лицо от копоти.
Пьер посмотрел на обезглавленное тело того, кто когда-то был легендой Отдела, а затем — его ночным кошмаром.
— Всё, — Пьер вложил нож в ножны. — Вызывай «вертушки» Маркуса. Скажи, пусть забирают свой «антиквариат». Охота закончена.
Рассвет над горами был ледяным и пронзительно чистым, словно сама природа пыталась отмыть этот край от ночной бойни, но тяжелый запах паленого мяса, химикатов и запекшейся крови продолжал висеть над долиной липким саваном. Пока «Сигма», понурив головы и пряча глаза за разбитыми масками, спешно грузила своих раненых в «Сайлент Хоки», группа Пьера приступила к окончательной зачистке реальности. В глубине шахты Коул и Ахмед заканчивали установку зарядов прямо над телом Траоре и горой трупов его гвардейцев; это не была обычная взрывчатка — в центре зала они разместили термитные контейнеры, способные развить температуру до **2500°C**, чтобы выжечь саму возможность идентификации. Пьер стоял в дверях, наблюдая, как Жанна методично собирает с пола последние осколки серебряных дротиков и стреляные гильзы, не оставляя ни единой улики для будущих следователей или любопытных лаборантов. Когда Ахмед нажал кнопку на пульте, глухой, утробный рокот сотряс гору до самого основания, зев пещеры на мгновение изрыгнул ослепительно-белый столб пламени, а затем порода с грохотом сложилась внутрь, навсегда запечатывая Пастыря и его амбиции в раскаленной каменной могиле.
Переваливаясь на ухабах, «Хайлакс» вернулся на центральную площадь деревни, где Маркус уже собрал немногих уцелевших старейшин и тех жителей, что видели бой вблизи. Командир Отдела стоял перед ними, не снимая бронежилета, и его голос, сухой и лязгающий, не оставлял места для сомнений: он деловито объяснял людям, что они стали жертвами террористической атаки с применением экспериментального нервно-паралитического газа, вызывающего тяжелейшие галлюцинации и вспышки массового психоза. Пьер стоял за его спиной, опираясь на искореженный корпус внедорожника, и его окровавленный, почти звериный вид служил лучшим доказательством «галлюцинаций» — он был тем самым кошмаром, который жители должны были забыть ради своего же блага. Маркус чеканил слова о бессрочном карантине и людях в белых халатах, которые приедут за каждым, кто заикнется о «волках», пока Ахмед обходил ряды, раздавая плотные конверты с деньгами — платой за молчание и компенсацией за сгоревшие дома. Пьер видел, как в глазах стариков ужас перед монстрами медленно сменяется тяжелым, крестьянским прагматизмом выживания: они принимали деньги и кивали, соглашаясь с тем, что никакой малийской тени в лесах никогда не существовало.
Пока связист заканчивал удалять логи с ближайших сотовых вышек и чистил записи с редких камер наблюдения, Пьер присел на борт пикапа рядом с Жанной, которая медленно протирала винтовку промасленной ветошью. Она не смотрела на него, но её плечо, едва касавшееся его руки, было напряжено; в этом молчании было больше сказано, чем в любом докладе штабу. От них обоих разило порохом и смертью, и даже холодный утренний ветер не мог выветрить этот запах из пор кожи. Маркус, закончив «работу с населением», захлопнул крышку спутникового телефона и коротко кивнул группе, давая знак к отходу. Они уезжали из деревни, которая уже начала погружаться в обычную утреннюю суету, старательно вычеркивая из памяти события ночи, превращая кровь на брусчатке в обычную грязь. Собор на холме всё еще возвышался над долиной, безмолвный свидетель их тайной войны, и где-то там, в его прохладных недрах, их уже ждал Лебедев с новыми порциями сыворотки и новыми целями, которые Отдел 28 должен был стереть с лица земли до того, как о них узнает остальной мир. Пьер достал последнюю сигарету из смятой пачки, чиркнул зажигалкой и посмотрел на свои руки — они больше не дрожали, но он знал, что эта чистота была временной, до следующего приказа, который снова заставит его стать монстром ради спасения людей.
В соборе стояла та особенная, вакуумная тишина, которая наступает лишь тогда, когда смолкает звон в ушах от взрывов, а рокот вертолетных винтов окончательно растворяется в горах. Тяжелые своды поглощали редкие звуки: где-то в глубине алтаря негромко переговаривались Маркус и Ахмед, но здесь, в боковом нефе, мир сузился до размеров одной скамьи. Пьер сидел, откинув голову на холодный камень стены, и смотрел, как в единственном уцелевшем луче солнца, пробившемся сквозь разбитый витраж, медленно кружатся пылинки. Он уже снял разгрузку и бронежилет, оставшись в пропотевшей серой термухе, которая липла к телу. Жанна сидела рядом, такая же измотанная, с распущенными рыжими волосами, в которых запуталась копоть. Она молча
