Николас Хеншелл - Миф абсолютизма. Перемены и преемственность в развитии западноевропейской монархии раннего Нового времени
ДВЕ СФЕРЫ КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ
И во Франции, и в Англии теоретики подчеркивали сосуществование, с одной стороны, власти абсолютной, и власти разделенной, или смешанной — с другой. Около 1470 года Фортескью характеризовал управление Англией как «regimen politicum et regale» — известный термин, который был неверно истолкован. Фортескью имел в виду не совместное управление. Politicum означало смешанное, a regale — королевское правление. Фортес–кью вовсе не хотел сказать, что король обладал одной властью, которую он делил с парламентом. Монарх обладал двумя видами власти: той, которую он делил с парламентом, и той, которая принадлежала только ему. Rex in parliamento принимал налоги и законы. Rex solus пользовался королевскими прерогативами. Это различие историки обычно игнорируют. Столетие спустя это равновесие властей восхвалял Джеймс Морис. Он противопоставлял «верховный суверенитет одного, абсолютного государя, великого в своей славе» и «подданных этого королевства… которые благодаря тем ограничениям, которые накладывают законы и правосудие, наслаждаются жизнью, обладают землями, благами и свободами».
Историки зачастую скрывали этот дуализм. Один из знатоков идеологии свободы в Англии считает, что свобода — это явление, несовместимое с абсолютной властью, которую он, в свою очередь, приравнивает к деспо–тии.3 И все же абсолютная прерогатива и права подданных обычно не воспринимались как взаимоисключающие явления. Выступая в парламенте 1610 года, Томас Хэдли красочно описывал их взаимозависимость. Отмечая, что закон гарантирует королю его прерогативы, а подданным — их зем-
1 Sharpe K. 1989. Politics and Ideas in Early Stuart England. Pinter. P. 16.
2 Salmon J. H. 1987. P. 178; D'EntravesA. P. 1967. P. 118-121.
3 Dickinson H. T. 1979. Liberty and Property. Methuen. P. 44.
ли и имущество, он превозносил достоинства и прав и прерогативы: «Это королевство пользуется плодами и выгодами и абсолютной монархии, и свободного государства… Поэтому никто не склонен думать, что свобода и верховная власть несовместимы и сколько прибыло одной, столько убыло другой; скорее, они походят на близнецов, они согласны и едины, одна едва ли способна долго просуществовать без другой». Далее он поясняет причину этого. Подданные, спокойные за свою свободу и собственность, могут поддерживать могущественного короля, который, в свою очередь, «может постоять за себя без помощи соседних правителей или стран и, таким образом, быть абсолютным монархом… способным защитить себя и своих подданных от сильнейших государей мира».1 Это же мнение повторил Свифт, характеризуя партию тори: «Они верят, что прерогативу суверена следует считать по меньшей мере священной и неприкосновенной, равно как и права его народа, хотя бы потому, что без должного разделения власти он не сумеет их защитить».2
Похожие эмоции выражали и французы той эпохи. Через сорок лет после Бодена Луазо пишет по этому поводу: «Суверенитет — это форма, дающая жизнь государству,… она состоит в абсолютной власти». И поспешно добавляет, что три типа законов ограничивают власть суверена. Это законы божественные, законы природы, а также основные законы государства, регулирующие порядок престолонаследия, управление королевским доменом, а также гарантирующие жизнь, свободу и собственность людей. В середине того же столетия некий доктор Бернье радовался, что Бог не сделал французских монархов собственниками земель их подданных. Если бы они стремились к власти более абсолютной, чем то позволяют законы Бога и природы, они бы в скором времени оказались «королями пустыни и одиночества или же королями нищих и дикарей». Сходство очевидно. Для короны было бы недальновидно ущемлять право подданных на их собственность. Если учитывать более широкую перспективу, то, образно говоря, королевская власть убила бы курицу, несущую золотые яйца. Описанная точка зрения оставалась общепринятой и сто лет спустя, когда Моро утверждал: правление не может быть легитимным, если оно не охраняет свободу и собственность. «Собственность находилась под угрозой, когда наши короли переставали быть могущественными и абсолютными монархами;… те, кто при феодальном режиме притеснял народ, были тиранами, распределявшими между собой осколки королевской власти;… короне пришлось вернуть свои права, дабы рабство исчезло».3
1 FosterE. R.(ed.). 1966. Proceedings in Parliament 1610. New Heaven. P. 191,195.
2 Dickinson H. T. 1979. P. 44.
3 Echeverria D. 1985. The Maupeou Revolution. Baton Rouge, Louisiana. P. 128.
Самой важной проблемой было налогообложение. Абсолютная власть английского короля не предполагала права присваивать собственность подданных. Для этого ему требовалось их согласие, точно так же как и королю французскому. Теоретически постоянная талья возрастала по решению Генеральных штатов 1439 года. Вплоть до революции 1789 года ни один новый налог не мог вводиться без согласия парламентов и штатов в тех провинциях, где они сохранились.1 Историки машинально упоминают о праве французских монархов повышать налоги без процедуры вотирования,2 но при более тщательном анализе тексты авторов, традиционно считающихся авторитетными, не подтверждают этой точки зрения. Воден вовсе не оправдывал невотированные налоги, он их осуждал. Он был твердо уверен, что право собственности неподвластно воле государя. Поэтому обычно историки объявляют, что здесь Воден допускает противоречие. Отнюдь нет. Эта мысль лежит в основе того различия, которое он проводил между монархией и деспотией. Подданные, которых можно лишить собственности, — не подданные, а рабы. Государи, способные пойти на это, — не монархи, а воры.
В XVII веке отдельные авторы исказили мысль Бодена, предположив, что вмешательство в имущественные права подданных возможно, однако ни один из них не был официальным выразителем позиции короля. А Бос–сюэ им был. Будучи наставником внука Людовика XIV и постоянным проповедником в королевской капелле, он стал оракулом «абсолютизма». В том, как он защищал права отдельного человека, не было двусмысленностей или противоречий с основными законами страны, которые не допускали вольностей относительно аксиом королевской власти. Королевский домен не подлежал отчуждению, а порядок престолонаследия — изменению. Божественному и естественному праву (общим соответственно для христиан и для всего человечества) следует повиноваться. Личность и собственность каждого человека следует уважать.3 Всякое наложенное на них ограничение было проявлением произвольного деспотизма, который Боссюэ яростно обличал.
Он выделял четыре характеристики деспотии, этой зловещей трансформировавшейся монархии. «Во–первых, подданные рождаются рабами, настоящими сервами, и среди них нет свободных людей. Во–вторых, никто не владеет собственностью: все принадлежит государю. В–третьих, правитель имеет право распоряжаться по своей воле жизнями и имуществом своих подданных, как принято поступать с рабами. Наконец, нет иного закона,
1 Behrens C. B. A. 1 9 6 2. Nobles, Privileges a n d Taxes in France at t h e end of t h e An-
cien Regime II Economic History Review, xv. P. 462.2 Koenigsberger H. G. 1987. Early Modern Europe 1500-1789. Longman. P. 182.
3 Bluche F. 1990. Louis XIV. Basil Blackwell. P. 128-129.
кроме его воли». Здесь так называемый протагонист «абсолютизма» странным образом обнаруживает близость к идеям Локка. Поборник «ограниченной» монархии метал громы и молнии в правителя, наделенного «абсолютной, самовластной и неограниченной властью над жизнями, свободой и собственностью своих подданных, такой, что он может забирать или изымать их владения, продавать, кастрировать или использовать их самих так, как пожелает: они все его рабы, а он — господин и собственник любой вещи; его ничем не связанная воля служит им законом». Разница заключается в том, что Локк создал семантическую традицию, в которой произвол и абсолютная власть отождествляются в понятии тирании: Боссюэ остается верен старой европейской традиции их строгого разграничения. Самовластное правление было благоприятным периодом для уничтожения прав населения. Абсолютная власть, которая вовсе им не угрожала, была призвана защищать их. Если даже из уст его главного проповедника мы не слышим вдохновенного воззвания к «абсолютизму» в обычном понимании, то вряд ли стоит обращаться к кому‑либо еще.1
Таким образом, права подданных, индивидуальные и корпоративные, признавались так называемой «абсолютной» французской монархией. Верно и то, что теория так называемой «ограниченной» монархии в Англии акцентировала абсолютную власть короны. При Тюдорах и Стюартах королевские прерогативы, как правило, назывались «абсолютными» потому, что они не контролировались и не ограничивались никакой другой властью. В 1565 году сэр Томас Смит перечислил те области, в которых монарх «осуществлял абсолютную власть». В их число вошли право объявлять войну и заключать мир, назначать советников и должностных лиц, чеканить монету и объявлять о помиловании. По словам спикера палаты общин (1571), королева имела абсолютную власть в религиозных делах: это заявление всего лишь подтверждало осуществленную Реформационным парламентом передачу супрематии над церковью королю, а не парламенту. Этот перечень повторил судья Флеминг в ходе дела Бэйта. Он не был единственным, поскольку, например, Кок мог превозносить общее право и при этом говорить о королевской «бесспорной прерогативе, такой, как объявление войны и мира». В дискуссии об импозициях 1610 года Уайтлок утверждал: «Король обладает двоякой властью: одной — в парламенте, поскольку он присутствует там с согласия всего государства; другой — вне парламента, поскольку он один и единственный, руководствуется исключительно своим желанием». Первая подразумевает право издавать законы, в то время как вторая означает наличие королевских прерогатив в делах чеканки мо-