Театры в дни революции 1917 - Василий Федорович Безпалов
Опасаясь продолжения забастовки хора, дирекция изменила объявленный репертуар и вместо назначенной на следующий день «Манон» распорядилась поставить «Севильского цирюльника», где, на худой конец, можно обойтись и без хора, которому здесь отведено лишь несколько фраз в первом акте. Это была уступка со стороны дирекции и забастовщики в ответ на нее немедленно развернули наступление, заручившись поддержкой оркестра, который в этот вечер неожиданно забастовал: весь «Севильский цирюльник» прошел под сурдину.
Дирекция забеспокоилась всерьез и в четверг, 23 февраля, когда вместо объявленной по репертуару «Майской ночи» поставили «Каменного гостя», где хор совсем не занят, по окончании спектакля всем было объявлено о прибавке.
Эти прибавки дали возможность самому младшему артисту хора получать сто рублей к месяц.
В публике и печати говорилось много за и против забастовки хора в той форме, в какую она вылилась на представлении «Майской ночи», но все сходилось на том, что хорист Мариинского театра должен получать не меньше чем рабочий средней квалификации на фабрике и что прежнее жалованье было недостаточным.[1]
Премьера «Маскарада»
В разгаре этих волнений, всполошивших театральный мирок, в Александрийском театре шли последние репетиции «Маскарада» в постановке В. Э. Мейерхольда и А. Я. Головина, первое представление которого было назначено на 25 февраля для юбилейного спектакля Ю. М. Юрьева. Платная генеральная репетиция «Маскарада» прошла при переполненном зале и, несмотря на тревожную политическую обстановку столицы, вызвала оживленные разговоры в самых широких кругах.
25 февраля в Александрийском театре состоялась премьера «Маскарада». Несмотря на назревавшие события, театр был полон сверх всякой меры. Ю. М. Юрьева чествовали горячо и шумно. Было много драгоценных подношений, среди них, между прочим, подарок от Николая II, как оказалось, последний подарок русского царя.
Эта последняя премьера императорских театров закончилась во втором часу ночи, когда по Невскому уже свистели первые революционные пули. Публика вынуждена была возвращаться домой необычным образом, так как ко времени окончания спектакля сквозное движение по Невскому было прекращено и везде стояли заставы.
26 февраля, как известно, уже начались кровавые столкновения народа с полицейскими отрядами, но спектакли в этот день в императорских театрах прошли нормально, никто и не думал об их отмене, никто не подозревал завтрашних событий и только зрительные залы были несколько менее полны, чем обычно по воскресеньям. Весь день в Мариинском театре не переставая трещали телефоны и публика тревожно справлялась не отменен ли спектакль. В Александрийском шло второе представление «Маскарада», в Мариинском утром шел «Каменный гость», а вечером — балет «Ручей».
Я возвращался из театра поздним вечером, думая о надвигающихся событиях и тех формах, в которые они смогут вылиться.
Добровольцем в распоряжении Государственной Думы
27 февраля, как всегда, в десятом часу утра, я вышел на службу в штаб. Жил я тогда на Васильевском острове близь Малого проспекта. Не успел еще дойти до Николаевского моста, как почувствовал, что жизнь выходит из берегов. По улицам шли оживленные группы солдат, матросов, студентов и рабочих, ехали грузовики наполненные винтовками, неслись автомобили с седоками, вооруженными с ног до головы, и все это стремилось куда то в центр. Трамваи не ходили. Незаметно для себя я прибавил шагу и скоро подошел к зданию генерального штаба.
У входа дежурный сторож объяснил мне, что занятий сегодня наверное не будет, так как где то взбунтовались какие то солдаты, но что подробностей он не знает, слышал правда, что все идут и едут к Таврическому дворцу, где заседает Государственная дума.
Я также решил пройти к Таврическому, посмотреть, что там за демонстрация и узнать более подробно в чем дело. Когда я пришел на Бассейную, то вся улица была уже запружена народом и автомобилями, медленно пробиравшимися сквозь толщу людскую с каким то ревом, казавшимся тревожным и нервным. Попав в гущу толпы и поддаваясь общей атмосфере какого то непонятного подъема, я ухитрился зацепиться за один из близко проходивших грузовиков и с помощью кого то, сильно кричавшего, попал в число пассажиров. На чей то вопрос — куда я хочу ехать — я заявил, что мне нужно в Государственную думу. Кто то ответил, что все туда едут, а пеших сейчас уже не пропускают, некуда поместиться.
С большим трудом, с бесконечными остановками нам все-таки удалось въехать во двор Таврического дворца и вместе с неизвестной мне компанией я втиснулся, наконец, в помещение Думы. После толкотни и расспросов добрался до комендатуры. Войдя в первую комнату, я заметил какого то высокого мужчину в морской тужурке, которого все слушались и который давал какие то распоряжения и указания. Это был Филипповский[2], как я узнал уже после. Я подошел к нему, ставши в очередь, и сказал, что хотел бы, если можно, увидеть коменданта Думы. В ответ на это Филипповский взял меня за рукав и подтолкнул в следующую комнату.
К моему удивлению, я увидел здесь среди сидящих за столом полковника Туманова. Хотя я с ним не был лично знаком, но встречал его иногда в помещении Генерального штаба и знал, что он служит в одном из отделов. Я сразу обратился к нему, сказал, что я подпоручик запаса, был восемь месяцев на фронте во втором армейском корпусе в 87 пехотном Нейшлотском полку, в данное время прикомандирован к Главному управлению генерального штаба и что может быть чем-нибудь могу быть полезен Думе в эту минуту. Туманов внимательно выслушал меня, подошел к другому военному, быстро с ним о чем то переговорил, затем подозвал меня и сказал:
— Вот полковник Энгельгардт[3] решил дать вам для пробы одно маленькое поручение. Постарайтесь выполнить все как можно скорее и лучше!..
Дальше все пошло уже с дикой быстротой. Сейчас же кто то записал в какую то тетрадь мое имя, фамилию и место службы, затем мне вручили мандат и наган, познакомили с каким то бравым унтер-офицером, вооруженным до зубов и обмотанным патронными лентами вокруг живота, и сказали, что он будет моим помощником, что в его распоряжении находятся пять вооруженных солдат и автомобиль с шоффером.
Энгельгардт и Филипповский торопили меня, они дали мне поручение взять из одного гаража на «Пряжке» около Франко-Русского завода все исправные автомобили
