Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон
– Так может, стоит перестать стараться, чтобы все было в порядке, – предлагает она. – Может, стоит принять то, что в жизни не все в порядке, и так будет всегда. Может, не стоит считать, что «Все в порядке» – это правильная цель? А что, если ты перестанешь очень стараться и будешь просто… жить?
– Я не понимаю, – упираюсь я, хотя прекрасно все понимаю.
Она говорит о Боли.
Не знаю, когда я впервые познала Боль, но к тому моменту, как мне исполнилось десять, она уже стала моей вечной спутницей-помехой.
Когда моя кошка Ку-Ку запрыгивает на диван, нежно трется своей пушистой щекой о мое лицо и тепло урчит, я готова утонуть в любви к ней, но Боль сразу же, тут как тут: Будь осторожна. Кошачья жизнь коротка. Скоро тебе придется ее хоронить.
Или я, бывает, подглядываю за тем, как моя бабушка Элис шепчет свою вечернюю молитву, перебирая четки. Там, в своем кресле-качалке, она кажется повелительницей Вселенной, способной контролировать все на свете и уберечь меня ото всех бед. И стоит мне забыться на волнах покачивающегося кресла, Боль гаденько нашептывает мне: только посмотри, какая у нее дряхлая и пятнистая кожа. Посмотри на ее руки, видишь, как трясутся?
Когда мама склоняется надо мной поцеловать меня на ночь, я чувствую запах ее крема для лица. Чувствую прикосновение мягких, свежих простыней, ощущаю тепло укрывающего меня одеяла и делаю глубокий, полный умиротворения вдох. Выдох. И меня тут же парализует Боль: Ты же знаешь, чем все это кончится. Когда ее не станет, тебе крышка.
Я не знаю, чего хочет Боль – защитить меня или помучить. Не знаю, любовь это или ненависть, добро или зло. Я знаю лишь ее задачу: напоминать мне о самом непреложном факте жизни: все заканчивается. Ни к чему и ни к кому слишком не привязывайся. Поэтому всякий раз, когда мне становится слишком хорошо, слишком уютно, и я слишком забываюсь в любви, Боль тут как тут, напоминает мне. Словами («она умрет»), образами (раздается телефонный звонок, похороны). И мое тело мгновенно отзывается. Я сжимаюсь, дыхание застревает у меня в груди, я выпрямляю спину, отвожу взгляд, отодвигаюсь. И потом беру контроль над ситуацией в свои руки. Боль закаляет меня и хранит на безопасном расстоянии от всего, что может ранить. Боль поддерживает порядок, но такой, при котором ты все равно что наполовину мертвый.
Живому человеку требуется немало усилий, чтобы так долго оставаться полумертвым, но не умереть. В моем случае требуются не только усилия, но и целая куча еды. В десять, когда я впервые открыла для себя эффект, который давали переедание и следующая за ним рвота, пищевая зависимость превратилась для меня в целую жизнь, которая, впрочем, с реальной жизнью не имела ничего общего. Булимия помогала мне ощущать себя занятой, отвлекала от остального. Я планировала свое очередное объедание весь день, и когда находила укромное местечко, предавалась обжорству с такой страстью, что она подобно водопаду обрушивалась и на меня, и внутри меня, и грохотала так, что ее ничем было не заглушить. Больше нет ни мыслей, ни воспоминаний, ни Боли, только еда. А когда я уже набита до отказа, начинается рвота. Очередной водопад. Снова шум. Шум, шум и ничего, кроме шума, пока он не прибивает меня к полу, где я лежу распростертая, измученная, слишком уставшая, чтобы думать, чувствовать и вообще что-то помнить. Идеальное состояние.
Но приступы булимии требуют уединения. А мне нужно найти способ заглушать Боль и на людях. Вот тут пригодится выпивка. Выпивке по силам заткнуть Боль. Выпивка не просто перебивает любовь, она целиком и полностью ее заглушает. Под мухой ни одна связь с другим человеком не кажется реальной, а значит, и Боли вмешиваться незачем. С годами я узнаю, что у выпивки есть бонус – она будет разрушать все мои отношения еще до того, как до них успею добраться я сама. Нельзя ведь потерять того, кто тебя никогда и не находил.
К двадцати пяти годам я уже успела несколько раз побывать в полицейском участке. Кровавый кашель стал обычным делом. Моя семья дистанцировалась от меня из соображений безопасности. Во мне не осталось никаких чувств, и я старательно держалась как можно дальше от мира других людей, ведь это земля мазохистов и дураков. А я не дура, не на ту напали. Я побила жизнь в ее же игре. Научилась существовать, а не жить, и стала совершенно свободной, потому что мне больше нечего было терять. И пусть я почти мертва, зато, слава Богу, в безопасности. Выкуси, Жизнь!
А затем, одним майским утром, все еще в похмелье после ночной попойки, я обнаружила, что сижу на грязном кафеле в ванной и пялюсь на положительный тест на беременность. И если меня эта новость просто удивляет, то вот моя реакция на нее – абсолютно шокирует. Потому что я чувствую у себя внутри огромное желание выносить, родить и вырастить это существо. По какой-то непостижимой причине я хочу дать ему жизнь и стать ему матерью.
Эти мысли какие-то чуждые и совсем сбивают с толку. Я поднимаюсь, гляжу на свое грязное опухшее лицо в зеркале и думаю: «Погоди-ка. Постой. Что?! Да, ты, в зеркале, я к тебе обращаюсь! Да тебе же САМОЙ жизнь не нравится. Ты сама считаешь, что она не стоит того, чтобы ради нее стараться. Тогда почему ты вдруг решила вручить ее кому-то другому, словно это какой-то дар?».
Единственный ответ, который приходит мне на ум: потому что я уже люблю это маленькое существо. Я хочу подарить ему жизнь, потому что люблю. А значит, должна верить в то, что те, кого мы любим, должны жить. Но в таком случае почему я не хочу жить сама? Я тоже хочу быть тем, кого я могла бы полюбить.
И Боль тут же яростно вскипает: Ты что! Ты что! Не глупи! Мне становится трудно дышать. И все же там, в этой ванной, грязная, больная, сломленная, страдающая от боли, задыхающаяся, я все равно хочу стать матерью. В этот момент я понимаю, что во мне есть нечто большее, более истинное и могущественное, чем Боль. И большее побеждает. В моем случае большее – это желание стать матерью. И я хочу этого сильнее, чем оставаться в безопасности: я хочу быть матерью этого маленького создания.
Не вставая с этого самого пола, я принимаю решение: с этого момента я бросаю все вредные привычки и возвращаюсь в мир
