Между миром и мной - Та-Нехиси Коутс

Я делал перерывы в чтении, ходил к торговцам, которые выстроились вдоль улиц, обедал во дворе. Я представлял Малкольма, его тело, связанное в камере, изучающего книги, обменивающего свои человеческие глаза на способность летать. И я тоже чувствовал себя связанным своим невежеством, вопросами, которые я еще не понимал как нечто большее, чем просто средства, своим непониманием и самим Говардом. В конце концов, это все еще была школа. Я хотел стремиться к чему-то, знать что-то, но я не мог сопоставить средства познания, которые пришли ко мне естественным путем, с ожиданиями профессоров. Стремление к знаниям было для меня свободой, правом заявлять о своих собственных пристрастиях и следить за ними по всевозможным книгам. Я был создан для библиотеки, а не для классной комнаты. Классная комната была тюрьмой интересов других людей. Библиотека была открытой, бесконечной, бесплатной. Постепенно я открывал себя. Лучшие стороны Малкольма указывали путь. Малкольм, постоянно меняющийся, всегда развивающийся к какой-то истине, которая в конечном счете находилась за пределами его жизни, его тела. Я чувствовал себя в движении, все еще направленном к полному обладанию своим телом, но каким-то другим путем, который я раньше не мог себе представить.

Я искал не один. Я встретил твоего дядю Бена в Мекке. Он, как и я, был из одного из тех городов, где повседневная жизнь настолько отличалась от Мечты, что это требовало объяснения. Он, как и я, приехал в Мекку в поисках природы и происхождения разрыва. Я разделил с ним здоровый скептицизм и глубокую веру в то, что мы сможем каким-то образом найти выход. Дамы любили его, и какое это место, где можно быть любимым — потому что было сказано, и мы, конечно, верили, что это правда, что нигде на Земле нельзя найти более красивого собрания женщин, чем во дворе Университета Говарда. И каким-то образом даже это было частью поиска — физическая красота черного тела была воплощением всей нашей красоты, исторической и культурной. Твой дядя Бен стал попутчиком на всю жизнь, и я обнаружил, что было что-то особенное в путешествии с чернокожими людьми, которые знали длину дороги, потому что они тоже прошли ее.

Я выходил в город и находил других искателей на лекциях, раздаче автографов и поэтических чтениях. Я все еще писал плохие стихи. Я читал эти плохие стихи на открытых микрофонах в местном кафе, населенном в основном другими поэтами, которые также чувствовали незащищенность своего тела. Все эти поэты были старше и мудрее меня, и многие из них были начитанны, и они применили эту мудрость ко мне и моей работе. Что я имел в виду, конкретно, говоря о потере своего тела? И если бы каждое черное тело было драгоценным, одним из одного, если бы Малкольм был прав и вы должны сохранить свою жизнь, как я мог бы рассматривать эти драгоценные жизни просто как коллективную массу, как бесформенный остаток добычи? Как я мог отдать предпочтение спектру темной энергии перед каждым конкретным лучом света? Это были заметки о том, как писать, и, следовательно, заметки о том, как думать. Мечта процветает на обобщении, на ограничении числа возможных вопросов, на предпочтении немедленных ответов. Мечта — враг всего искусства, смелого мышления и честного письма. И стало ясно, что это было сделано не только ради мечтаний, придуманных американцами, чтобы оправдать самих себя, но и ради мечтаний, которые я придумал, чтобы заменить их. Я думал, что должен отразить внешний мир, создать точную копию претензий белых к цивилизации. Мне начало приходить в голову подвергнуть сомнению логику самих претензий. Я забыла о своих собственных самокопаниях, к которым меня подталкивала моя мать, или, скорее, я еще не постигла их более глубокого, пожизненного значения. Я только начинал учиться опасаться собственной человечности, собственной обиды и гнева — я еще не понимал, что ботинок на твоей шее с такой же вероятностью может свести тебя с ума, как и облагородить.

Искусство, которое я начинал любить, жило в этой пустоте, в еще не познанном, в боли, в вопросе. Поэты старшего поколения познакомили меня с художниками, которые черпали свою энергию из пустоты, — Баббер Майли, Отис Реддинг, Сэм и Дейв, К. К. Уильямс, Кэролин Форч é. Поэтами старшего поколения были Этельберт Миллер, Кеннет Кэрролл, Брайан Гилмор. Важно, чтобы я назвал вам их имена, чтобы вы знали, что я никогда ничего не достигал в одиночку. Я помню, как сидел с Джоэлом Диас-Портером, который не ходил к Говарду, но которого я нашел в “Мекке", просматривая каждую строчку "Среднего отрывка" Роберта Хейдена.” И я был ошеломлен тем, как много Хейдену удалось сказать, казалось бы, вообще ничего не говоря — он мог передать радость и агонию, не записывая буквально слова, которые формировались в виде картинок, а не лозунгов. Хейден представлял порабощенных во время Среднего отрывка с точки зрения поработителей — путешествие в голове для меня само по себе; почему поработителю должно быть позволено говорить? Но стихи Хейдена ничего не говорили. Они вызывали:

Ты не можешь смотреть на эту ненависть свысока

или сковать цепью страх, который преследует часы

Я не был ни на каком невольничьем корабле. Или, возможно, был, потому что многое из того, что я почувствовал в Балтиморе, острую ненависть, бессмертное желание и неподвластную времени волю, я увидел в работах Хейдена. И это было то, что я слышал в "Малкольме", но никогда не было таким — тихим, чистым и без прикрас. Я учился искусству поэзии, которое на самом деле было интенсивной версией того, чему научила меня моя мать много лет назад — ремеслу письма как искусству мышления. Поэзия стремится к экономии правды — свободные и бесполезные слова должны быть отброшены, и я обнаружил, что эти свободные и бесполезные слова не были отделены от свободных и бесполезных мыслей. Поэзия была не просто переводом понятий — красивое письмо редко бывает таким. Я хотел научиться писать, что, в конечном счете, все еще было, как учила меня моя мать, конфронтацией с моей собственной невинностью, моими собственными рационализациями. Поэзия была обработкой моих мыслей, пока шлак оправдания не осыпался, и я остался с холодными стальными правдами жизни.

Эти истины я слышал в произведениях других поэтов по всему городу. Они были сделаны из маленьких трудных вещей — тетушек и дядюшек, перекуров после секса, девушек, сидящих на корточках и пьющих из стеклянных банок. Эти