Час волка - Ю. Несбё

— Тогда у тебя есть пальто на всю жизнь, детка.

— Боже мой, какое же ты трепло.

Некоторое время они ехали молча. Потом начали смеяться. Сначала она, потом он. Они смеялись все громче и громче. И долго не могли остановиться.

Глава 56

Отъезд, сентябрь 2022 года

Здесь история заканчивается. Точка. Больше ничего нет. Потому что истории не похожи на жизнь, у которой в запасе всегда припрятано что-то еще.

Я не знаю, что еще жизнь припасла для Кей Майерс. Знаю лишь, что спустя шесть лет после дела Майка Лунде она возглавляет убойный отдел и живет с коллегой, который моложе ее.

Не знаю я и того, что ждет Брентона Уокера. Какое-то время он был главным кандидатом на пост шефа полиции города, пока диагноз «рак» не заставил его сбавить обороты.

Гектор Эррер полностью поправился и теперь работает на губернатора Миннесоты.

Кевин Паттерсон осел в Вашингтоне, округ Колумбия, но не как политик, а как высокооплачиваемый лоббист сельскохозяйственного сектора. В Палату представителей он так и не попал; некоторые обозреватели списали это на репутационный ущерб, нанесенный лоббистами НРА после того, как он резко сменил позицию по вопросу контроля над оружием.

Зато у жизни больше нет предложений для Марко Данте. Его выписали из больницы через неделю после драматической развязки дела Майка Лунде. Два дня спустя он подошел к своей машине у жилого комплекса «Джордан». Был полдень, и вокруг ни души, когда он разблокировал двери. Он не заметил крошечного натяжения, когда открывал водительскую дверь, не увидел и двух нитей рыболовной лески, намотанных на внутреннюю ручку. Другие концы лески были привязаны к чекам, которые Данте только что выдернул из двух ручных гранат, размещенных под педалями так, чтобы рычаги оказались прижаты при нажатии. Данте завел двигатель. Он вдавил педаль газа, почувствовал сопротивление, а затем ощутил, как это сопротивление исчезло. В этот момент он понял: что-то не так. Глянув на пол между ног, он увидел одну из своих же гранат и лежащий рядом с ней предохранительный рычаг. Человек более худощавый, чем Марко Данте, возможно, успел бы выскочить. Но, если сократить и без того короткую историю: жизнь больше ничего не могла ему предложить.

Одним из тех, кто считал, что жизнь исчерпала свои щедроты, был Боб Оз. Как же сильно можно ошибаться.

Я толкаю дверь мастерской «Городская таксидермия», и вот он. Рыжие волосы стали чуть реже, чем на старых фотографиях, на лице прибавилось морщин. Но кашемировое пальто то же самое, и на мгновение мне кажется, что человек, неподвижно сидящий на стуле между медведем, вставшим на дыбы, и прыгающей рысью, превратился в того самого Боба Оза из моей книги: чучело, застывшее во времени, пойманное посреди движения. Но затем — стоит колокольчику над дверью звякнуть — он поднимает взгляд, глаза загораются, и лицо расплывается в улыбке.

— Хольгер! — восклицает он, поднимаясь навстречу.

За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями писем и провели часы перед экранами, общаясь по видеосвязи. Я предлагал ему процент от продаж моей книги, но он отказался, заявив, что наши разговоры для него — бесплатная терапия. Боб стал тем, кого я могу назвать другом. И хотя это наша первая встреча вживую, теплые объятия кажутся чем-то совершенно естественным.

Они с Лайзой переехали в небольшой дом в Шанхассене — по иронии судьбы, всего в двух улицах от того места, где живет Эмили. Он ушел из полиции и теперь работает начальником службы безопасности в технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лайза родила мальчика, и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лайзе предложили за бесценок забрать обанкротившийся бар в центре города. Пивовары фактически платят ей, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признался, что иногда скучает по полицейской работе, но решение уйти остается одним из немногих, о которых он никогда не жалеет.

Мы садимся. Немного говорим о семейных делах, а затем я спрашиваю:

— Значит, здесь вы с Майком сидели в тот последний раз?

— Прямо здесь.

Мы замолкаем. Я смотрю на улицу, прокручивая сцену в голове.

— Тебе, должно быть, было страшно, — говорю я.

— Вообще-то нет. Он был так спокоен. И вокруг было так тихо. Как в... как в церкви.

— Понимаю.

— Ты был на кладбище Лейквуд?

Я киваю. Менее двух часов назад я стоял вместе с его сестрой Эмили у могилы, где похоронены Майк и его семья. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле для Майка жизнь поставила точку задолго до этого.

— Ты говорил, что помнишь Майка счастливым, — произносит Боб. — Я никогда не видел твоего кузена таким.

Я снова киваю.

— Мы часто ходили выпивать в Динкитаун. Я, он и Моника, любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила подругу, в которую, как мне кажется, они надеялись меня влюбить. Я никогда не встречал людей с такой верой в существование глубокой и вечной любви. Я не имею в виду наивную веру, а скорее... ну, всепоглощающую убежденность в том, что она существует, вопреки негативному опыту большинства.

— Я понимаю, о чем ты, — говорит Боб с кривой ухмылкой.

— А что ты думаешь о любви?

— Что я думаю о любви? Я думаю... — Он чешет за ухом. —...что изредка, в промежутках между всеми этими маленькими влюбленностями, приходит большая любовь. Но на радаре она не всегда выглядит такой уж большой, так что нужно держать ухо востро. И что иногда маленькая любовь может вырасти, если дать ей правильный уход и питание.

Я долго смотрю на него.

— Это была твоя коронная фраза, когда ты был «Бобом-на-одну-ночь» и клеил девчонок?

Боб громко смеется.

— «Боб-на-одну-ночь» был свиньей. Но у него были принципы, и он никогда не использовал слово «любовь». Это право заработал только новый Боб.

Дверь в мастерскую открывается, входит молодой человек в синем фартуке, стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец лавки, и из нашей переписки я знаю, что когда он заканчивал обучение таксидермии в Айове, на курсе было всего три студента. Но он оптимистичен насчет будущего бизнеса, считает, что клиенты возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде сделал свою маску. Алан ведет нас в мастерскую, где на подставке закреплена голова оленя. Он объясняет, что процесс не сильно отличается, если речь идет о человеческой голове. Я делаю заметки, пока он показывает, как