Час волка - Ю. Несбё
На вид Йону Эрланду за семьдесят. Он говорит на том же диалекте, что и я, — ничего удивительного, ведь норвежский «Библейский пояс», как и американский, пролегает на юге страны. Однако в его речи проскальзывают слова, которые на родине вышли из обихода много лет назад. Он профессионально приветлив и открыт — этой специфической американской открытостью, которая, кажется, стерла часть традиционной скандинавской сдержанности.
Он показывает мне свои владения. Миндекиркен почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. Огромная, но аскетичная, как и подобает лютеранской кирхе. Насколько я могу судить, единственное новшество — система кондиционирования.
Пастор предлагает побеседовать в его кабинете. По пути мы проходим мимо норвежского флага и портретов короля и королевы, на которых монархи изображены лестно молодыми. Вкупе с подарками от предыдущих гостей из Норвегии это придает церкви странную атмосферу музея — одновременно умиротворяющую и слегка тревожную.
Уже в кабинете Йон Эрланд рассказывает, что встречал моих родственников только на службах. Они по-прежнему проводятся каждое воскресенье дважды: в девять утра на норвежском, собирая от силы сорок-пятьдесят прихожан, и в одиннадцать на английском, где пятнадцать-двадцать человек — предел ожиданий. Он подтверждает то, что я и так знал: дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд.
— Что люди говорят о моем кузене? После того, что случилось? — спрашиваю я.
— Вы имеете в виду его посмертную репутацию? Его наследие?
— Я имею в виду, считают ли его героем?
Йон Эрланд вскидывает бровь, искренне удивленный.
— С чего бы? Все закончилось чудовищной трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем кузене, — он был несчастной, заблудшей душой.
— Это одна из точек зрения... — начинаю я.
— Нет! — отрезает Йон Эрланд. — Это правда. А как нам известно, истина лишь одна.
Я смотрю на него.
— Истина лишь одна, — эхом повторяю я.
И в это мгновение вспоминаю, почему я так и не смог стать священником.
Глава 38
Ярость покинутого, октябрь 2016
Стемнело, но дождь прекратился к тому времени, как Боб добрался до дома. Он позвонил в дверь. Услышал шаги внутри, узнал поступь Элис, понял, какие именно тапочки на ней сейчас, и даже догадался, что она кутается в тот самый свитер из белой овечьей шерсти, который всегда надевала в холода.
Она открыла дверь. Улыбнулась. Ему на миг показалось, что это все та же прежняя, прекрасная Элис: волосы собраны в узел, непослушные медово-светлые пряди касаются уголков рта, разве что морщинки вокруг глаз стали чуть глубже.
— Входи, — сказала она.
— Спасибо, — ответил он, стараясь отогнать мысль о том, как дико это звучит — быть приглашенным в собственный дом. — И спасибо, что согласилась встретиться.
Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не думать о том, не убрала ли она куртку Стэна с этого самого крючка за секунду до его звонка.
Она провела его на кухню. Он отметил, что она вернулась к своим привычным формам: округлости восстановились, на костях снова появилось немного плоти — знак того, что она справляется. Сразу после смерти Фрэнки она пугающе исхудала, а затем набрала вес так стремительно, что стала похожа на раздутую версию самой себя. Потом снова сбросила. Словно прогнала через себя весь репертуар пищевых расстройств, знакомый ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.
Они сели на свои привычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чашку. Сколько раз он видел этот жест? Плечи слегка ссутулены, ладони ищут тепла. Он заметил, что фотография Фрэнки все еще висит на холодильнике. А рядом — снимок, где они втроем: Фрэнки, Боб и Элис.
— Хочешь чего-нибудь выпить?
— Воды, — сказал он и встал.
Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, произнес:
— Прости, что вел себя как идиот. Я хочу подписать бумаги как можно скорее, чтобы ты стала официальным владельцем дома, а не просто жильцом.
— Что? — переспросила она, словно шум воды заглушил его слова.
Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив.
— При одном условии.
Она посмотрела на него настороженно.
— Каком же?
— Мы снизим цену.
— Снизим? Ты хотел сказать, поднимем?
— Нет, снизим. Даже ты не потянешь кредит, если мы оставим текущую оценку.
— Но...
— Если со временем Стэн-Мужик захочет выкупить долю, тогда, конечно, заплатите мне больше.
Боб смотрел в ее недоверчивое лицо, прежде чем осушить стакан одним долгим глотком. Когда он поставил стекло на стол, то понял: она поверила. Ее глаза заблестели. Легкая дрожь пробежала по ее плечам, словно ей захотелось положить свою руку на его.
— И я хочу от тебя еще кое-чего, — сказал он.
— Чего?
— Объясни мне одиночество.
— Одиночество?
— В профессиональных терминах.
— Ты одинок?
— Я прошу объяснить понятие, а не мое состояние.
— Хорошо. — Она скрестила руки на груди, глубоко, спокойно вздохнула и зафиксировала взгляд где-то чуть выше его головы — так она всегда делала, когда концентрировалась.
Он ждал. Ждал так же, как ждал у ее квартиры перед теми первыми, комично старомодными свиданиями. Ждал у ее работы, когда они уже стали парой. Ждал у ванной, когда они начали жить вместе и она собиралась на вечеринку. Ждал у родильного зала, когда на свет появлялась Фрэнки. Ожидание Элис у него всегда ассоциировалось со счастьем, потому что он ждал чего-то хорошего. Но больше ожиданий не будет. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.
— Язык описания одиночества ограничен, — начала она медленно, словно нащупывая путь. — Но для начала есть экзистенциальное одиночество. Осознание того, что ты заброшен в этот мир, и что ты, я, все мы, в конечном счете, одни. Затем есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства принадлежности, ощущение изоляции даже в кругу друзей. Ты чувствуешь себя словно в пузыре, остальные кажутся бесконечно далекими, потому что эмоционально ты находишься в другом месте.
— Расскажи об одиночестве, когда главные люди твоей жизни ушли, — сказал Боб. — Тот, кого ты любишь. И дети.
Словно он нажал кнопку. Ее губы искривились, на глаза мгновенно навернулись слезы.
— Боб, пожалуйста, не начинай снова... — ее голос стал хриплым.
— Я не начинаю, — сказал он. — Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли само по себе одиночество заставить его желать мести за их смерть.
Она моргнула дважды.
— Продолжай, — сказал Боб.
Она сглотнула. Снова уставилась в стену над его головой.
— Это травма, — сказала она. — Травма, а не одиночество. Травма
