За витриной самозванцев - Евгения Михайлова
— Кто бы сомневался, — ожесточенно произнесла Алиса. — Погибают только другие. А приезжайте оба ко мне. Артем до утра не проснется. А я сижу и уничтожаю себя. Послушала стрим Никиты Степанова и зарыдала вместе с ним.
Эпилог
После операции Екатерина полгода практически не выходила из дома. И не потому, что была слишком слаба. Ей было страшно наткнуться на очередных зевак или папарацци за деревьями и кустами собственного дома.
Когда на Катю обрушились небеса, а жизнь, казалось, рассыпалась в пыль, она сумела подняться и выпрямиться лишь благодаря двум опорам: своей ответственности, которая с детства была главной мотивацией всех движений и дел, и кодексу внутреннего контроля. Этот кодекс о том, что никто и никогда не прочитает мысли, эмоции и, главное, страдания Екатерины. Таким было ее обязательство перед собой, единственная защита богатого, тяжелого и горького багажа, который и есть итог и смысл всего пройденного жизненного пути. И она, осиротевшая мать, даже во сне контролирует лицо и тело: они не должны ее выдать никому и никогда. Катя запретила себе любые проявления тоски, боли и обреченности одиночества. И только за закрытой дверью и толстыми стенами дома Екатерина способна продолжать свою миссию матери растущего сына. Она еще условно остается женой двух мужчин, которые синхронно перестали быть для нее защитниками. Бывший муж Валерий, отец Светы, бездумно и отчаянно отправился убивать человека, загубившего их дочь, как будто верил, что таким безумным поступком может ее вернуть. Сейчас Валерий под домашним арестом, ждет суда. Из заключения его освободили в связи с особой трагичностью личных обстоятельств. Хорошо уже то, что Стас Лопатин остался в живых и Валерий не стал убийцей. Но он совершенно потерял себя, иногда звонит по ночам, и они вместе вспоминают, каким легким и счастливым был тот кусочек их жизни, когда Света была маленькой и смешной, а ее беды и страдания не просматривались даже в самых тревожных снах.
Нынешний муж Вадим решил пожить один в своей московской квартире. Честно признался: «Мне стало страшно жить в этом доме. Я боюсь любого твоего слова, а еще больше страшусь твоего молчания. Я вроде ни в чем не виноват, но такое чувство, что виноват во всем. И мы вместе только усугубляем эту жуткую тяжесть нашей непонятной вины».
Шли дни, Екатерина училась выживать. И однажды ее посетила неожиданная мысль. Время, кроме страшного несчастья, принесло ей и неожиданные дары. Никогда не было близкой подруги, как, впрочем, и дальних, а теперь в ее жизни есть Алиса. И с ней в стерильное одиночество самой скрытной мученицы пришли необычные, живые и яркие люди. Кольцов, Морозов и, главное, профессор Масленников. Они не ждут от Кати откровенности, доверия и привязанности. Они просто предлагают ей свою дружбу и помощь.
И однажды на закате промозглого дня поздней осени, когда даже воздух провис над головой от тяжести грядущих холодов и новых испытаний, Катя, сама себе не отдавая ни в чем отчета, бросилась к телефону. На автомате нажала номер Алисы и, совершенно перестав контролировать нетерпение собственного голоса, почти взмолилась:
— Приезжай. Прямо сейчас. Возьми Артема и позови… всех наших. Только не пугайся, мне не плохо. Мне просто до слез и дрожи захотелось немного человеческого тепла. Того самого, без которого я всегда обходилась и не желала даже знать, что это такое и для чего. А сейчас такое чувство, будто без него не проживу и минуты. Только что встретила Сашу в холле… Он так испуганно на меня посмотрел, как на привидение. Убежал в свою комнату и закрылся изнутри. Первый раз от меня закрылся. Я была опасна Свете, а теперь угрожаю Саше одним своим присутствием.
— Какой ужас то, что ты говоришь и, видимо, чувствуешь, — дрогнувшим голосом произнесла Алиса. — Мальчик просто был очень напуган твоей болезнью. Он боится сейчас одного: и тебя потерять. Закрылся не от тебя, а от новых переживаний. Мы едем, всем позвоню. А ты займись чем-то полезным. Камин, к примеру, затопи и что-то вкусное приготовь к чаю.
— Хорошо, сейчас соображу, что приготовить. Уже придумала. Испеку ржаные лепешки. Мои дети их страшно любили, когда были маленькими и добрыми ко мне. Пока вы доедете, я напеку их штук сто. Пусть будут.
Они все подъехали к особняку почти одновременно. Все — и хозяева, и гости — точно знали лишь одно. Они там, где должны быть. На своем месте и в своем кругу.
Это не было ни весельем встречи, ни обычными дружескими посиделками. Люди собрались для самой важной работы — быть вместе. Не для отвлечения или забытья, а для того, чтобы все помнить, все переживать заново и создавать уникальное поле общения, на котором важны не слова, а лишь всеми принятый смысл одной силы — добра.
Поздно вечером, когда дети, наигравшись, свалились по углам большого дивана и дружно засопели, Морозов произнес, глядя в замирающий огонь камина:
— А давайте я скажу спич. Никто не против?
— Смеешься? — живо отреагировал Кольцов. — Да мы все в буйном предвкушении. Сам Морозов желает поделиться с нами экспромтом, который, надеюсь, еще не записан в рукописи, ожидающей своего гонорара. Лично я впитаю этот щедрый подарок от первого слова до последней паузы и понесу в своем благодарном мозгу, как орден чести. Заслуженный или нет — уже не суть.
— Смеешься у нас, как правило, ты, — заявил Морозов. — У тебя и профессия смешная: бежать, догонять, прятаться за углом, проверять чужие карманы и брать врасплох чужие души. И веселиться от того, что ты опять не ошибся, что очередной банальный экземпляр, похожий до мелочей на множество таких же, — не совсем человек, а замаскированный под него преступник. Только не подумай, что я хочу тебя задеть. Совсем наоборот. Это я отдаю тебе должное, просто выбрал ироничную форму. Возможно, от неловкости: я, кажется, еще никого так откровенно не хвалил. Но не исключено, что из зависти. У меня никогда не было такой задачи: подозревать всех, чтобы обезвредить самых страшных злодеев или жалких безумцев с мозгами, отбитыми алчностью и страхом разоблачения. Я признаюсь только вам и сейчас в том, что мне не были интересны живые люди вообще. Наверное, потому и стал писать романы. Чтобы ощутить себя создателем по-настоящему сложных, драматичных и точно уникальных людей. Рядом я таких просто не замечал. И вдруг встретил одну милую, искреннюю учительницу, оценил ее
