За витриной самозванцев - Евгения Михайлова
— Не убийство, Лопатин? — уточнил Ильин. — Вы уверены?
— Вы нашли тело, была экспертиза, — значит, вы знаете, что убийства не было. Не мог я Свету убить. Я вообще пальцем ее ни разу не тронул, даже защищаясь от нее. — Лопатин заговорил страстно, с надеждой. — Она просто умерла. Я говорил, она перестала есть, сильно похудела. Отказывалась принимать лекарства. Мы не могли придумать, что делать. Просто тупо ждали, что будет. Она в любом состоянии стояла насмерть. И однажды я нашел ее на полу… Глаза закрыты, пульс не нащупал, и она не дышала. Я просто похоронил ее. Но убийства не было! Это же другое преступление?!
— К несчастью, убийство было, — произнес Кольцов. — Станислав, эксперт обнаружил в легких Светланы частички земли. То есть она еще дышала, когда вы ее зарыли. А это убийство, как ни крути.
Лопатин смертельно побледнел. Он молча поднялся, вытянулся, как перед прыжком с обрыва в пропасть. Сказал:
— Это конец. Это я себя там зарыл. Пусть меня уведут.
В той пропасти
Много жертв оказалось в той пропасти, которая открылась на гладкой и безопасной поверхности земли после того, как из мелкой кустарной могилы достали легкое тело девочки, шагнувшей на поле битвы за свое понимание справедливости.
Поздним вечером, когда Лопатина после допроса подвели к полицейской машине, во двор въехал черный «мерс». Из него неторопливо вышел Валерий Николаев, негромко окликнул: «Стас!» и, когда тот повернулся, выстрелил из пистолета ему в грудь. Целился, видимо, в сердце. Из отделения выбежали люди, обезоружили и повалили стрелка. Кольцов и Ильин вызвали «Скорую» Лопатину и склонились над Николаевым. Он лежал неподвижно с закрытыми глазами.
— Эй, — позвал его Сергей. — С вами все в порядке? В смысле здоровья, конечно.
— Сейчас узнаем. — Николаев открыл глаза и сел. — Я попал в него?
— Да, — ответил Сергей. — Он ранен, но жив.
— Значит, я не в порядке. — Николаев встал. — Можете надеть наручники, я готов предстать перед любым судом.
…Екатерина Николаева приехала в морг для свидания с дочерью. Держалась, как всегда, достойно, сдержанно, явно контролируя каждое свое выражение и вздохи. Их оставили наедине на какие-то минуты. В коридор Катя ступила так же уверенно и достойно, как и вошла. И вдруг стала сползать по стене. Масленников ее подхватил, внес на руках в лабораторию, через некоторое время вышел к мужу Вадиму Степанову, который ее сопровождал, и сказал:
— Мне очень жаль, но у Екатерины обширный инфаркт. Моя клиника через двор, так что мы уже начали медицинские действия. Нужна экстренная операция, но уверен, что мы справимся.
После консультации кардиохирурга, который примчался в клинику, Масленников дотронулся до руки Екатерины, внимательно глядя в ее измученное, будто высеченное из мрамора лицо.
— Все будет хорошо, — сказал он.
Катя открыла глаза.
— Александр Васильевич, вы не хуже меня понимаете, что хорошо уже никогда не будет. Все рухнуло и сгорело.
— Не все, Катя. Остался кусочек дивана, на котором сейчас сидит мальчик Саша. Он пытается справиться с потерей сестры и ждет ваших утешений, любви и поддержки. И нужна ему сейчас только мама. Вы не оставите его среди обломков и хаоса. Только не вы. И Света от вас никогда не уйдет совсем. Она была по-настоящему сильным и преданным человеком, потому и отправилась на бой за вашу общую справедливость. Ее нельзя предавать. Надо жить, чтобы любить и помнить.
Олег Кошкин слег с острой депрессией, пришлось вызвать его родителей. Георгий Борисович Шепелев ушел в такой тяжелый и мучительный запой, который привел в ужас коллег, знающих его долгие годы как стойкого, жизнеспособного и практически не пьющего человека. От ГБ люди привыкли ждать театрального поведения, рассчитанных эффектов на публику и даже цинизма в качестве главного средства, спасающего покой эгоиста. Только не беспомощного отчаяния, бездонной горечи того, что сумел осознать лишь после потери.
У подъезда и квартиры Веры Гусевой был круглосуточный пост охраны. Так выглядела защита главного свидетеля. Она практически не выходила из дома, но посреди четырех стен бурлил ее котел с кипящей смолой. Родители пытались ее оттаскивать от телефона и компа, с мониторов которых лились бессонная ругань, оскорбления и угрозы. И однажды ночью в окно их квартиры на третьем этаже влетело взрывное устройство, начался пожар.
— Страшная вещь — самосуд, — сообщил об этом Ильин Кольцову. — Уверен, что для большинства это такое развлечение, хотя нельзя исключить, что на многих убийственно подействовала эта дикая история. Что не оправдывает, конечно… В общем, пожар потушили, люди целы, только немного отравились угарным газом. Усилить ей охрану не представляется возможным. Не на подоконники же мне сажать людей.
— Перебьется, — хмуро заметил Кольцов. Он раскрыл это дело, но никогда в жизни не запишет его в список удач.
Модельер и светский блогер Никита Степанов после долгого молчания вышел в эфир к своим подписчикам. Он заранее написал и старательно прорепетировал свою пронзительную речь в память о родственнице и подруге. Но… Не смог произнести даже первое предложение. Закрыл лицо руками и заплакал. Аудитория еле разобрала только несколько слов: «Такое просто не могло случиться. С этим невозможно жить».
А в своей кухне вместе с ним плакала Алиса. Странно. С той минуты, когда на всех свалилась страшная весть о смерти Светланы, Алиса слышала много мудрых и проникновенных слов, которые вроде бы должны были помочь что-то принять, с чем-то примириться. А по-настоящему подействовали на нее лишь слова этого странного, не очень понятного человека. Да, такое не могло случиться. С этим невозможно жить. И больше ей не с кем разделить ощущение полной безысходности. Так бы она и плыла по реке своих слез к океану хмурых безрадостных дней, которые уже выстроились в очередь. Но раздался телефонный звонок. Морозов! Господи, она почти забыла, что есть у нее такая жилетка для жалоб и плача.
— Не спишь? — спросил он для порядка. — Вот и мы с Сережей сидим у меня, выпиваем. Решили, что тебе лучше от нас
