Идегей. Татарский народный эпос - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания
Пораскинуть надо умом».
Нурадына Кадырберды
Вытащить из ямы велел,
И его разуть он велел,
И босого поставить на пол,
Вбить железные колышки в пол,
А когда Нурадын пошёл,
Колышки вонзились в ступни,
Да и в стул были вбиты они.
Нурадын ничуть не струхнул,
И спокойно он сел на стул,
Не скривилось лицо, и в глазах
Не виднелись ни боль и ни страх.
Стал допрашивать Кадырберды:
«Шесть возов с несметной казной
Были в путь отправлены мной,
Что ты с ними сделал, мой враг?»
Нурадын ответствовал так:
«Овладела смута страной.
Шесть возов с несметной казной
Нищим людям раздал я, помог
Им в беде, – да простит меня Бог!»
Вопрошает Кадырберды:
«Иноходец был у меня,
Достигал сердцевины земной.
Как две чаши – глаза у коня.
Где, скажи, мой конь вороной?»
Нурадын отвечает так:
«Иноходец твой вороной
Достигал сердцевины земной.
Как две чаши – глаза у коня.
Но когда была битва-резня,
Я тебя с вороного свалил,
И я сам на лихого вскочил,
Восседая на славном коне,
Я с тобою схватился в войне».
Вопрошает Кадырберды:
«У меня был булатный дом,
Мой двенадцативратный дом,
Мой приют, мой приятный дом, —
Что ты сделал с ним, Нурадын?»
Отвечает так Нурадын:
«В дни, когда я грустил-горевал,
О свободе мечтал-тосковал,
Я спалил твой булатный дом,
Твой двенадцативратный дом».
Вопрошает Кадырберды:
«Что ты сделал с шубой моей?
Вся из чёрных она соболей,
Восемь вышивок ярких на ней,
В девяти местах тиснена.
Ты скажи, Нурадын, где она?
Панцирь мой – из железных колец.
Такова Нургыбе цена:
Девять девушек, тыща овец.
Где мой панцирь, скажи, Нурадын?»
Отвечает так Нурадын:
«Ты о шубе своей не жалей,
Что из чёрных была соболей,
Восемь вышивок было на ней,
В девяти местах тиснена:
Мне дарована Богом она.
Панцирь твой – из железных колец,
Такова Нургыбы[97] цена:
Девять девушек, тыща овец.
Дал его мне Тенгри-Творец[98],
И когда я с тобой воевал,
Этот панцирь я надевал».
Вопрошает Кадырберды:
«Где, скажи, Токтамыш, мой отец,
Девяти держав властелин?
Что ты сделал с ним, Нурадын?»
Вопросил и хитрец Джанбай:
«Сотворённой для ратных дел,
Я двуострой секирой владел, —
Что ты сделал с ней, Нурадын?
Алджасманом названный меч,
Тот, что сбрасывал головы с плеч,
Тот, что, вытащен из ножон,
И звенел, и сверкал, обнажён, —
Где тот меч, скажи, Нурадын?
Где черноокая Кюнеке,
Розовощёкая Ханеке, —
Где они, скажи, Нурадын?
Слитки золота, жемчуг, алмаз,
Изумруд, – где они сейчас?
Ты куда их девал, Нурадын?»
Отвечает так Нурадын:
«Там, где со мною сражался враг,
Там и секиру я бросил в прах.
Гнал я днём и во тьме ночной
Токтамыша, который владел
Девятидержавной страной,
Там, где брал начало Иртыш,
Притаился в кустах Токтамыш.
Алджасман обнажил я, меч, —
Тот, что сбрасывал головы с плеч,
Тот, что вытащен из ножон,
И звенел, и сверкал, обнажён.
Обезглавил отца твоего,
Кровью бороду залил его.
А как голову с плеч я свалил,
Я затылок его просверлил.
Смерть нанёс властелину я.
Голову отца твоего
Обернул в брюшину я,
В переметную спрятал суму,
Бросил её, когда привёз,
Под ноги отцу моему.
Тут моя поутихла злость.
«Ханская кость – запретная кость», –
Так решил я в душе своей,
И отнёс в Сарайчык, в мавзолей,
Голову твоего отца.
А черноокую Кюнеке,
Розовощёкую Ханеке
Сделал по воле Творца
Девушками моего дворца.
Жемчуг твой, изумруд, алмаз
Да и весь золотой запас
Я народу раздал моему…
Сын Камала, коварный Джанбай,
Отойди-ка прочь, не болтай,
Нет, послушай меня, подойди.
Вот нечаянно, погляди,
Жеребёнок в колодец упал, —
Жаба сделалась жеребцом.
В яму вдруг Нурадын попал, —
Сын Камала стал толмачом[99].
Ты на поле пашешь чужом.
Не смотри, – твой глаз проколю.
Не болтай, – язык отрублю.
Как змея, заползу в нутро,
И нутро твоё погублю.
Ты любому служить горазд,
Сын тому, кто еду тебе даст,
Раб тому, кто казну тебе даст.
Пусть на семь поколений вперёд
В жалком рабстве иссохнет твой род!
Как пятнадцатою луной
Был святой Рамазан[100] озарён,
Как четверг закатился ночной,
Наступила святая джума,[101]
И ночная рассеялась тьма,
И на праздничный небосклон
Вышли вместе Солнце с Луной, —
Я тогда был на свет рождён.
От высоких душ сотворён…
В страхе ты стоишь предо мной,
Именитый Кадырберды!
Если взял бы я в руки свои
Стрелы меткие, луки свои,
Разве я б не отправил тебя
За твоим родителем вслед,
В дом, откуда возврата нет?
Почему ты поверил, скажи,
Криводушным, погрязшим во лжи?
Ты призвал на помощь обман,
Сделал так, что я бросил колчан,
Ты подверг меня пыткам, султан!
Кто разумную речь произнёс,
Тот об этом не будет жалеть.
Выше дерева я возрос, —
Не согнусь, задев облака.
Я крепчайшего крепче сука,
Вихрь ударит, – я не свалюсь.
Я быстрее любого коня:
Коль забросишь аркан на меня, —
Побегу, не остановлюсь.
Твёрже я, чем любой укрюк[102]:
Коль пропустишь его через нос, —
Я стерплю, не боясь этих мук.
Я меча-бусгынчыка кривей, —
Ни за что не стану прямым.
Я солёных морей солоней, —
Даже сахаром я не сладим.
Токтамыша, отца твоего,
Государя страны одолев,
Я – его уничтоживший лев.
Всадишь ты в моё сердце нож,
Много раз его повернёшь, —
О пощаде не стану взывать.
Безоружного убивать,
Мужа спящего убивать,
Лишь бессильный решится боец,
Лишь трусливый убийца, подлец!»
Кончив речь свою, Нурадын
На врага спокойно взглянул.
Колышки, что воткнуты в стул,
Заострённые, в бёдра впились,
И на пол, сквозь одежду его,
Капли крови лились и лились.
Был Кадырберды поражён,
Нурадыном был восхищён,
Им любуясь, сказал храбрецу:
«Богатырь, к своему отцу
Возвратись невредим и здоров».
После этих правильных слов
Приказал его развязать,
Для него коня оседлать.
На коня его посадил,
До Идиля его проводил.
Конь вспотел, – сквозь седло и потник
Пот в кровавые раны проник,
Нестерпимой сделалась боль,
Словно в раны насыпали соль.
Чтоб в пути не стоять, – день и ночь
Гнал коня Нурадын во всю мочь.
Крикнул через Идиль Идегей:
«Ты ли это, мой сын Нурадын?
Возвратись ко мне поскорей,
Ради сына послов я прощу,
Семерых молодцов отпущу!»
Нурадына Кадырберды, —
Верхового на плот посадил,
По волнам Идиля пустил.
