Бесприютные - Барбара Кингсолвер
– Боже мой, Ник! Черт побери! – Она нажала на тумблер, закрывающий все окна, а затем, почти машинально, на тот, который блокировал все двери. – Боже, – повторила она, – о чем вы думали, черт возьми? Что вы наговорили этим детям?
Он открыл глаза, но ничего не ответил, лишь пялился в пространство перед собой.
– Значит, вас даже на паршивых десять минут нельзя оставить без няньки?
Наконец он произнес, по-прежнему не глядя на нее:
– Ничего. Клянусь, я ничего им не сказал. Они просто сами сбежались сюда.
Неожиданно Уилле стало ясно его состояние. Ужас, сожаление, смущение – эти чувства посещали Ника так редко, что она с трудом распознала их по увлажнившимся глазам, которые он отводил от нее, и по сцепленным на коленях совсем по-детски ладоням. Он понятия не имел, что радио слышно на другом конце парковки. Возможно, он не выключил его лишь из упрямства, но, скорее всего, не отдавал себе отчета в том, что это создаст проблему. Или его парализовал страх при виде этой странной демонстрации. Или Ник просто не сумел найти нужную кнопку.
Наступавшие стали перегруппировываться, но, судя по всему, не достигли нового консенсуса. Довольно много тел продолжало прижиматься к стеклам фрагментами скомканной ткани, расплющенной плоти, примечательными пупковыми пирсингами и множеством разрозненных рук. Виднелось даже два-три гротескно приплюснутых лица. Эта революция имела серьезные намерения.
Уилла смотрела в зеркало заднего вида, немая, как золотая рыбка. Вот оно, ее наследие: обязанность защищать несчастного старика изнурительным трудом и каждым центом, какой удается наскрести семье. Она в западне вместе со своим странным партнером.
6. Странные партнеры
Президент разочаровал Полли.
– Он такой невзрачный на вид, – заявила она, не переставая жевать. По ее собственным словам, она чуть не умерла с голоду от долгого ожидания ужина.
– Скромность является добродетелью, дорогая.
– Только не для президента, мама. Он выглядел скорее как простой человек, едущий верхом или читающий книгу, а вовсе не как лидер страны. И взгляд у него неподходящий.
– Отрезай мясо от кости ножом, а не грызи его, – велела Аурэлия. – Ты производишь впечатление голодного животного.
– Я и есть голодное животное, – усмехнулась Полли, отпиливая ножом кусок мяса, а Тэтчер подумал: «Славная девчушка. Все мы действительно принадлежим к одному миру, как сказала миссис Трит, – и мы, и собаки, и даже пауки».
Предсказание Полли насчет сегодняшнего дня отчасти сбылось: президент Грант присутствовал на открытии школы и пожал руку Тэтчеру, но уже после официальной церемонии, в кулуарах, где оставались лишь профессор Катлер и несколько учителей. Публичная же церемония ограничилась почти одной только вступительной молитвой преподобного Питтингера, в которой он благословил сначала все что ни есть в Вайнленде, потом – на всей Земле и уже готов был перейти к другим планетам, когда сквозь кроны вязов полил дождь и прогнал c лужайки слушателей, воспринявших подобное вмешательство природы с благодарностью. Позднее Тэтчеру позволили показать президенту свой класс (открытая дверь, задумчивый кивок), но, к разочарованию Полли, покров президентской загадочности так и остался нетронутым до конца дня.
– Что ты имеешь в виду под «неподходящим взглядом»? – спросила Роуз, глядя на огненные язычки свечей в серебряном подсвечнике и безотчетно поглаживая себя по шее кончиками пальцев.
Это движение невольно приковало внимание Тэтчера к ее ключицам. Широкая лента окаймляла высокую грудь в низком прямоугольном вырезе ее платья, и Тэтчер подумал: если не для того, чтобы мужчины глазели на это, зачем бы еще женщинам украшать себя, подобно рекламным образцам?
– У него одно веко опущено. Ты заметил, Тэтчер? Он выглядит грустным.
Неожиданно Роуз воскликнула:
– У тебя бы тоже было опущенное веко, если бы ты повидала столько своих убитых солдат. – Она посмотрела на Тэтчера, ища поддержки.
Он ненавидел говорить о войне. Ему удалось выскользнуть из отцовской петли и присоединиться к какому-то полку, сначала в качестве посыльного, потом – фельдшера. Врач, обучавший Тэтчера обрабатывать раны и бинтовать ампутированные конечности, взял его в свой дом, дал работу и в конце концов оплатил его образование. Война разрушила Союз[64], но благотворно сказалась на судьбе Тэтчера, безмерно улучшив его жизнь. И оставив в неоплатном моральном долгу.
– Я считаю, что профессор Крюкорукий должен был дать место Тэтчеру на сцене, рядом с собой и капитаном Лэндисом, пусть даже говорить было бы позволено только старику Питтингеру.
Роуз отложила вилку.
– Полли! Леди не пристало высказываться о недостатках старших. Тем более в деле о потерянной руке.
У Тэтчера невольно вырвался смешок, и три пары голубых глаз уставились на него.
– Прошу прощения. Просто твое выражение похоже на название романа-сенсации.
– Дело о потерянной руке! – подхватила Полли.
– В толк не возьму, что вы имеете в виду, – произнесла Аурэлия.
– Он имеет в виду детективные рассказы! – с досадой пояснила Полли.
– Не волнуйся, мама, Полли не читает ни мистера Коллинза, ни мистера По, – заверила Роуз, одновременно бросая на Тэтчера укоризненный взгляд.
Мистер Коллинз и мистер По, спрятанные в стопках сложенных нижних юбок, все лето тайно курсировали между кроватями Полли и ее сестры с помощью горничной Грейси в качестве сообщницы как по хранению тайны, так и по чтению. Один из этих двух негодяев в настоящий момент пребывал в гостиной, как случайно заметил Тэтчер, на диване, под кучей какого-то рукоделия Полли.
Тэтчер обожал подобные крамольные выходки жены, будучи уверен, что любое отдаление от матери постепенно приближает Роуз к нему. Он считал нормальным, что на первых порах человек чувствует себя в браке так, словно объединил силы с незнакомцем. Особенно если один из партнеров очень молод. В свои чуть-чуть за двадцать Роуз была на десять лет моложе его, хотя он видел, что она старалась вести себя как более взрослая женщина. Сегодня Роуз удивила его своей смелостью и спокойствием. На протяжении всех предшествовавших недель это был ребенок, оживленная, взволнованная тайна, связывавшая ее божественную плоть с его собственной, и вот сегодня утром ребенок мгновенно исчез. Поспешно смахнув несколько слезинок, она убрала постельное белье и объявила, что сегодня – День Тэтчера. Изысканно одетая в элегантное красное платье, Роуз взяла мужа под руку и отправилась на открытие школы; когда, будучи представлена президенту, она, опустив ресницы, делала реверанс, Тэтчер испытал щемящую гордость. Никакой рядовой учитель не стоил такой грации.
Осенний вечер уже ослепил окна столовой – эффект, который удручал его, независимо от того, сколько осенних сезонов он пережил и как предсказуемо меркнул свет. Безусловно, в нынешнем году он мог оставить позади свое неотъемлемое право на печаль. Тэтчер был мужчиной, мужем, главой
