Взрыв на рассвете - Юрий Борисович Ильинский
Градов не принял шутку:
— В том-то и дело, Семен Михайлович. А сейчас все должно быть в духе времени. Все подчинить одному — боеготовности. Между прочим, один западный военный теоретик сказал: «Тот, кто думает, что противник — дурак, пусть сам займет ума». И еще одно высказывание, на мой взгляд, весьма поучительное: «Человек на войне делает то, к чему привык в мирное время». Очень верные, точные слова!
Вот мы и должны в мирное время, хотя, как вам хорошо известно, у нас, пиротехников, его практически нет, делать все! Уверен, что это имеет непосредственное отношение и к другим видам Вооруженных Сил.
— Совершенно верно! — воскликнул Прищемихин. — Десантники как готовятся? Каждый прыжок с парашютом — риск. И не плачут, считают, что так и должно быть. Все в порядке вещей, естественно. А парашют может не раскрыться…
Прищемихин с достоинством сел, подвешенная к клиновидному знаку парашютиста серебряная табличка в цифрой «100» качнулась.
Градов благодарно улыбнулся.
— Согласен. Так и должно быть. Вооруженные Силы не имеют права перестраиваться после начала военных действий. Они — как меч, отточенный и закаленный. В нужный момент меч выхватывают из ножен и в ту же секунду обрушивают на голову врага!
Я уверен в правомерности подобного положения, и жаль, если меня не все поймут правильно… — Градов выразительно посмотрел на Доценко.
Молодой, красивый капитан Гай говорил, будто читал лекцию. Сказал о славных традициях части, воинском долге. Обидно, когда некоторые люди перестают с этим считаться и своими поступками роняют честь подразделения и всего коллектива.
— Сегодня лейтенант Градов затронул важную проблему — проблему боевой подготовки солдата. Разрешите высказать по этому вопросу некоторые соображения. Я согласен, что готовить бойцов нужно и должно всесторонне. Наши солдаты не могут быть приравнены к военнослужащим любой другой армии, они обладают большой партийной убежденностью, они патриоты, любят Родину, свой народ. Высока их внутренняя прочность, психологическая устойчивость. Активная боевая подготовка, безусловно, способствует укреплению психологической устойчивости бойца.
Иногда говорят: зачем сейчас приближать максимальна условия учений к боевым? Если возникнут военные действия, любой наш солдат, сержант, офицер, генерал выполнит с честью долг перед Родиной. Да, это так. Но нужно понять, что одного желания выполнить долг, решить боевую задачу, еще не достаточно.
В бою человек меняется. Если в мирное время он отличник боевой и политической подготовки, но недостаточно устойчив психологически, в бою может дрогнуть — обостряется чувство самосохранения, может произойти душевный надлом.
Солдат должен ясно представлять боевую обстановку, с которой он столкнется на войне. Все неожиданное доставляет человеку сильные переживания, будоражит, волнует. Что в таком случае происходит? Резкое повышение возбужденности, напряженности приводит к психологической неустойчивости, к торопливости. Оружие бойца не будет использовано эффективно, а у вас, пиротехников, подобное состояние приведет к непоправимым последствиям.
Солдаты должны получать правильную, правдивую информацию о войне: вся война — это нехватка исчерпывающих данных об обстановке. Если мы добьемся того, чтобы каждый боец знал, с чем может столкнуться, знал обстановку, умел уверенно в ней ориентироваться, активно действовать, принимать самостоятельные решения, не теряться — значит, мы сумели солдата всесторонне подготовить… Похвально, что взвод лейтенанта Градова стремится к этому. И в первую очередь, командир…
* * *
Перед сном, как водится, шумели в курилке. Пришел старшина, Бурочкин атаковал его: почему не выступил? Вместо Доценко ответил Горбач:
— Кое-кто мог подумать, что Семен Михайлович обозлился на Коркина за те слова о пенсии. Верно?
— Цепкий ты, хлопчик. Репей. Чего зараз толковать? «Коркин, Коркин». Щось в том Коркине е. Таке-эдаке. А ты, Бурочкин, замахнулся, як богатырь, а ударил, как курица. Только замах пропал…
С этого момента Коркин для взвода исчез, растворился в воздухе, словно никогда не существовал. Солдаты его не замечали, никто с ним не разговаривал, а если он появлялся в курительной перед отбоем, солдаты тотчас умолкали и спешили уйти.
От службы Коркина не отстранили, «дело» его решалось в «инстанциях», командование требовало доказательств, фактов, а именно этого и недоставало. Волей-неволей пиротехники вынуждены были терпеть Коркина. Градов и Доценко внешне свое отношение к нему ни в чем не проявляли, но командир взвода старался давать ему задания попроще, третьестепенные, а старшина теперь обращался к нему на «вы» вместо излюбленного «хлопчик». Только Прищемихин относился к Коркину, словно ничего не произошло, и это удивляло — солдаты отлично знали непримиримость и требовательность замкомвзвода, редкое, завидное упорство в достижении цели. Нетерпеливый Бурочкин однажды прямо сказал Прищемихину:
— Как ты можешь общаться с таким человеком?
— Тебя это удивляет? Но Коркин такой же солдат, как и ты.
— Такой же?! Ребята, слышите?!
Солдатам слова Прищемихина явно пришлись не по душе, но замкомвзвода внимания не обратил, сидел на койке, неторопливо пришивал пуговицу. Коркин в наряде на кухне, говорили не таясь.
— Значит, ты меня с Коркиным на одну доску ставишь?
— Выходит, так.
— Ай да Константин! — укоризненно сказал Юрский. — В одну телегу запряг лебедя и щуку. Черное, белое для тебя — одно?
— Дальтонизмом не страдаю.
— Как ты можешь, Прищемихин? — вмешался Бычков. — Ты командир, комсомолец, разве ты не видишь, с кем дело имеешь? Это же чуждый нам элемент, инородное тело, а ты позволяешь себе сравнивать его с нашим товарищем, с Бурочкиным.
— Да, сравниваю.
— На каком основании? Почему?
— Ему голову напекло, — подал голос Горбач. — Жара. Мозги расплавились.
— Почему? — Прищемихин отмахнулся от Горбача, как от назойливого комара. — Очень просто. Мы военную форму носим, и с Коркина ее никто не снимал. Он солдат.
— Да какой он, к чертовой бабушке, солдат? — кипятился Бурочкин. — Он самый настоящий…
— Пока носит форму, не разжаловали — он военнослужащий, равноправный член нашего воинского коллектива. А коли так, всякие разговорчики чтобы я больше не слышал. Ясно?
— Вот оно что?! — присвистнул Юрский. — Но если память мне не изменяет, ты сам не раз высказывался о Коркине довольно резко, а сейчас повернул на сто восемьдесят градусов. Быстро, замкомвзвода, меняешь убеждения; я тебя считал человеком принципиальным, а ты, оказывается, флюгер. Подул ветерок — вертись, флюгерок. Удобная позиция для комсомольца!
— Не спеши с выводами, Олег. Я и сейчас от своих слов не отказываюсь, мнения своего о Коркине не изменил. Больше скажу: случись это в боевой обстановке — сам бы его застрелил. Теперь тебе ясно, что я думаю о Коркине? Сделай соответствующий вывод. Но это мое личное мнение, в данном случае оно роли не играет. Коркин служит в нашем взводе, судьбу его решит командование, но пока он солдат. Другой разговор, доверяю я ему или нет, взял бы я его, как говорится, в разведку или нет — это другая сторона медали. Раз уж зашел
