Вася, чуешь??.. - Юрий Маркович Нагибин
Значит, не ему суждено открыть новую страницу в бамовском мостостроительстве. Если верить Якунину, строители возьмутся за ум, лишь когда кто-нибудь гробанется. Возможно, эта честь предоставляется Васе, но ему гробиться вовсе ни к чему, и «газик» легко проплывает над черным провалом, и Вася снова изо всех сил жмет на акселератор.
У второго переезда пришлось повозиться, выталкивая из поднявшейся воды какого-то салажонка. Тот умудрился застрять на вездеходе с передними и задними ведущими. Засел он плохо, в зыбучем грунте, но повезло — подошел транспортер с воинами железнодорожниками, и вездеход вынесли буквально на руках.
Близ полудня Вася остановил машину у Хоготского дома приезжих. Гости из Москвы еще не вставали, что не удивительно — легли в пятом часу утра. А Люда сидела в гостиной — она и спала там на диване — с папиросой над нетронутым завтраком и лишь пригубленной чашкой остывшего черного кофе. Васю взяла досада. Он сам приготовил ей завтрак перед отъездом: достал большое голубоватое гусиное яйцо — выменял в соседнем бараке на пачку болгарских сигарет, собрал целую тарелку закусок, оставшихся от вчерашнего застолья: два кусочка швейцарского сыра, шпротину в желтом масле, три куска докторской колбасы и граммов триста масла, запиханного между двумя половинками батона, а она ни к чему не притронулась.
— Эх ты, салага, салага! — горестно сказал Вася. — Все дымишь и ничего не ешь!
— Не идет, — сказала Люда. Была она бледная, невеселая, лишь на скулах горели два красных пятна.
— Съешь хоть яйцо. А я тебе свежего кофе заварю.
— Яйцо не хочу. Ешь сам. Я хлеба с маслом поем.
— Правда? — обрадовался Вася и пошел на кухню, где на слабом баллонном газу грелся огромный чайник. Вася отлил из чайника воды в медный кувшинчик и поставил на другую конфорку, достал из стенного шкафчика растворимый кофе и сахар. В поселковых гостиницах всегда имелся запас чая, кофе, сахара, соли, приправ, макарон, консервированного молока, финских сухих хлебцев и спичек. Но Люда не может сама о себе позаботиться, и Васе приходится ходить за ней как за маленькой. И это у нее вовсе не от забалованности, Васе известна ее прежняя жизнь: сирота при живых родителях — разошлись, разъехались, создали новые семьи, а Люду подбросили старой одинокой тетке, едва терпевшей навязанную племянницу. Просто она равнодушна к материальной стороне жизни. Она не замечала, что ест, могла и вообще не есть, вот только кофе ей иногда хотелось да курила жадно. И отсутствие курева переживала мучительно, хотя курить начала недавно, здесь, на стройке. И как только за голос не боится? Совсем расклеивается она после вечеров, вроде вчерашнего, когда ее заставляют петь под гитару. Ведь с пения и начались все ее неприятности. Может, лучше бы оставить ее в покое, не совать ей в руки гитару, но начальник комсомольского штаба Пенкин упорно вовлекает Люду в подобные сборища. Вначале Васе казалось, что ушлый парень угощает Людой разных значительных наезжих людей, а потом, когда он лучше узнал Пенкина, то переменил мнение. Похоже, Пенкин ради самой Люды старается, хочет показать, чего она стоит. А разве так неясно? Да и кому показывать-то? — людям, которые уедут и навсегда о ней забудут. А Люда после этих концертов сама не своя: плохо спит, утром разбитая, мрачная, кусок в горло не лезет, только смолит одну за другой. Слишком много тягостного подымается в ней. Но Пенкин никогда ничего не делает зря, — видать, есть у него какая-то цель.
Одно время Вася был прикомандирован к его штабу. И частенько говорил ему Пенкин с задорной интонацией, ничуть при этом не веселея бледным, одутловатым, будто накусанным осами, лицом с постоянно думающими темными медвежьими глазками: «Гуляем, Васек! Приехали журналисты из Москвы (писатели, художники, артисты, спортсмены или кто-то из многочисленных шефов). — Закатимся в Хогот на всю ночь. Забирай Люду, гитару и — за мной!» Ходил в передовиках Хогот, его строители сообразили вписать поселок в тайгу, вместо того чтобы по общепринятому способу вырубить всю растительность и на пустыре, обдуваемом злыми ветрами, ставить скучные бараки. Но, конечно, не только в Хогот ездили, да и не в нем дело. Куда бы ни приезжали, вечером в доме приезжих собирались за чайником или кофейником, случалось — и за бутылочкой сухого вина (на стройке сухой закон правил) разговоры разговаривать, но кончалось неизменно одним: «Людушка, не сыграешь?» И та, ровно и прочно заалев тонким скуластым лицом, сумрачно, без улыбки, брала гитару и сосредоточенно, низко склонясь над декой, настраивала и начинала петь собственного сочинения песни и чужие, БАМу посвященные, а затем старые русские романсы. И прекращались разговоры, никому не хотелось ни мудрствовать, ни разживаться информацией, ни решать мировых проблем, ни просто болтать языком, всех захватывала музыка этой девочки, будто разгоравшейся с каждой минутой. Ее ломкий голос в пении разламывался четко — на густой, низкий или на высокий, звонкий лад. Пенкин говорил, что так умеют только знаменитая певица из Латинской Америки и еще какой-то итальянский парень. Молчаливая, замкнутая, всегда погруженная в себя, Люда начинала жить — глазами, скулами, расцветшим улыбающимся ртом, даже ало-прозрачными мочками маленьких ушей, всем гибким, напряженным телом, становилась общительной, насмешливой, почти веселой, и такой красивой, что Васе казалось — ее непременно умыкнет новоявленный Змей Горыныч, и он крепко сжимал в кармане комбинезона разводной ключ, готовый уничтожить зеленое чудище, кем бы оно ни прикинулось. Ах, как она пела!.. А когда все главное было спето: и
