Перед зеркалом. Двойной портрет. Наука расставаний - Вениамин Александрович Каверин

главное. Разговор выше письма и заменить его не в состоянии. Письмо лишено выражения лица, открытых глаз, молчания, которого нельзя заменить словами. С чувством полной беспомощности смотрю я на свои неотправленные длинные письма.

7. По-французски «трус» и «подлец» одно слово – lâche.

8. Не молодежь, а мы, сорокалетние, должны понять и объяснить все, что происходит в годы войны.

9. Школа научила меня лгать, а война – говорить правду.

10. Женщина, которую считают холодной, просто еще не встретила человека, способного разбудить в ней любовь. Семейные пары, живущие десятилетиями, подчас даже не подозревают об этом чувстве.

11. Фамилии: «Диалектова», «Правоторов». Названия: «Что прошло, то прошло», «Карты на стол», «Бумажный кораблик», «Забытые страницы».

12. Толстовские «Два гусара» начинаются фразой в двадцать две строки. Попробовать написать рассказ, состоящий из одной фразы.

13. Таля могла узнать в Полярном, что Мещерскому не позволили бы жениться на ней. Или он и об этом ничего ей не сказал? Впрочем, вероятно, позволили бы, но придержали бы переход в более высокое звание, обошли бы наградой.

14. Надо вообразить себя в шестидесятых годах, через двадцать лет, в другом, неизвестном времени, в условном литературном пространстве. Иначе невозможно написать роман о том, что произошло в Полярном.

15. Все сдвинутое, стронутое с места войной должно вернуться на свои места, и это может обернуться трагедией.

16. Я постарел не потому, что потерял инстинктивный интерес к новизне, а потому, что (может быть, это только кажется) нашел свое. Это – проза и Таля.

17. Душевное одиночество, неразделенность чувств и размышлений неизменно превращается в замкнутость, в нежелание делиться. А между тем потребность высказаться присоединяется к любой мысли, к любому желанию. Может быть, здесь-то и лежит объяснение тех неожиданных откровений, тех взрывов души, которые за минуту нельзя было предвидеть и которые запоминаются на всю жизнь. Мне становится страшно, когда я думаю, что именно это может случиться, когда я увижу Талю.

18. Прекрасно помню, что в молодости я терялся, когда надо было соврать.

19. У Тали странная фамилия: Неледина-Критская. К ее фамилии почему-то надо было присоединить фамилию людей, которые ее воспитали.

СЕДЬМАЯ ПАЛАТА

Соседом Незлобина по седьмой палате оказался академик, и не прошло двух дней, как выяснилось, что и по своему характеру, и по отношению к медицине, и даже по своей наружности он представляет собою просто клад для любознательного человека.

У него было воспаление легких, врачи приказали лежать, а он каждые полчаса вскакивал с постели и бежал звонить своим сотрудникам по телефону. Занимался он гельминтологией и был – об этом Незлобину шепнула медсестра – мировым знатоком в области, о которой тот не имел никакого понятия. Академика почти ежедневно навещали добродушная покорная жена, взрослые дети, тоже уже доктора наук, но интересовался он только своей гельминтологией. Даже слушая очередную сводку, он думал, казалось, только о глистах – такую погруженность в свое призвание Незлобин встретил впервые. Маленький, с острой седой бородкой, в полосатой развевающейся пижаме, он летел к телефону и, наговорившись, возвращался в постель. О глистах он думал, по-видимому, неотступно, самозабвенно. Жена слушала его с улыбкой и, прощаясь, целовала и, как маленького мальчика, гладила по лохматой голове. Впрочем, узнав, что Незлобин – военкор, он сказал, что никогда не сомневался в нашей победе, потому что русские «парадоксально терпеливы и легко жертвуют удобствами во имя любой нравственной цели».

Всякий раз, когда сестра приносила ему микстуру, он, не отрываясь от своих рукописей, лежавших на коврике у кровати, на окне, на одеяле, смотрел на склянку из-под очков и просил поставить ее на ночной столик. До вечера склянка оставалась нетронутой, а перед сном – свет гасили рано – академик вскакивал с кровати и с озорной улыбкой выливал микстуру в умывальник.

Это повторялось каждый вечер, и в конце концов заинтересованный Незлобин спросил соседа, чем объясняется такое пренебрежение медика к исцеляющей силе науки.

– Потому что все это ерундистика, – сказал академик.

И вообще говоря, многое заинтересовало Незлобина в седьмой палате. Главной сестре, средних лет, полной, аккуратной, рыжей, причесанной гладко на прямой пробор, каждые полчаса звонил муж – проверял, на дежурстве она или сбежала. «Ревнует», – с удовлетворением объяснила она Незлобину.

Ничего особенного не происходило в седьмой палате: лечились, болели, выздоравливали, умирали, но за этой обыкновенностью проступало то повторяющееся безумие, которого никто, кроме Незлобина, казалось, не замечал.

Оно было связано со всеохватывающим безумием еще небывалой в истории человечества войны.

                             День проходил, как всегда:                              В сумасшествии тихом.

Знаменитый гельминтолог считал, что его работа имеет важное оборонное значение. Ревнивый муж был мастером на оборонном заводе и, для того чтобы каждые полчаса звонить своей спокойной, гладко причесанной жене, которая весь день не вставала со своего стула, должен был оторваться от срочного оборонного дела.

В соседней комнате лежал астматик, который с первого же слова почему-то сказал, что у него некрасивая старая жена, которую он тем не менее очень любит. Дочь вышла замуж за вора, укравшего у него золотые часы. История его болезни тоже была связана с обороной. С ответственным поручением он летел в сражающийся Сталинград. Самолет был обстрелян, и летчик предупредил, что придется садиться «на живот», потому что шасси разбито.

– Я не испугался, – рассказывал снабженец, – но все во мне остановилось, как останавливаются часы или трамвай.

Посадка прошла благополучно, он успешно выполнил поручение, но через полгода, когда он