Перед зеркалом. Двойной портрет. Наука расставаний - Вениамин Александрович Каверин
– Поразительно! – говорил Коншин. – Ты, Маша, не видела Осколкова. Все что угодно можно подумать о нем, но представить себе, что этот человек… с его аккуратностью, с его строгостью, с его отвратительным деловизмом, за которым, в сущности, ничего нет, потому что дела-то он и не знает! Этот человек, у которого каждое чувство, кажется, взвешено, занумеровано! Этот холодный как лед деляга… Ведь что же? Значит – двойная жизнь? И не месяц, не два, а может быть, годы?
– Годы! – кричал Паоло. – Он подлец, вор! У меня друг есть, ну, не друг, а знакомый. Уже пожилой, с высшим образованием. Мы вместе к нему пойдем. Он ему объяснит: «Знаешь Коншина?» – «Ну знаю». – «Так вот что, слушай! Или ты его оставишь в покое, или мы тебя уберем».
Петр Андреевич засмеялся.
– Маша, скажи ему! Разве ты мне не говорила, что этот подлец – правая рука директора? Ведь если узнают, что он занимается такими делами…
– Нет, Паоло, – сказал Коншин. – Как бы тебе объяснить. Тут всякий окольный путь… Об этом нечего и думать. Конечно, это могло бы его дискредитировать…
– Ди-скре-ди-ти-ро-вать? – переспросил по слогам Паоло. – Я его убью. Маша, скажи мужу. Я ему счастья желаю!
– Спасибо, мой дорогой.
С доброй улыбкой Паоло дал поцеловать себя и беспомощно развел руками.
– Что спасибо? Ты хочешь, чтобы я сам в контору пошел? Этого я не могу. Тогда меня свои, между прочим, зарежут. И между прочим, за дело.
– Ни в коем случае, – сказал Петр Андреевич. – Осколков как дракон о трех головах. Его не убьешь. Он не один. Меня-то, без сомнения, он бы в подобном случае… Но я, к счастью, не он. Все к лучшему! Машенька, у нас есть там еще коньяк? Выпьем за здоровье Паоло.
– Маша, ну скажи ему! Как же так! Он тебя послушает. Ты умница, красавица. Если такие люди есть, значит Бог есть. Мать говорит – я жениться должен. Чтобы дети были. Нормально жить. На ком жениться? Где такую найти? И ты знаешь, странно! Меня не интересуют женщины. Попадались хорошие. Приличные. Не интересуют.
60– Я тебе помешала? Позвонить позже? Мы давно не виделись, а хотелось бы посоветоваться…
После доклада на конференции, когда Леночка Кременецкая так ловко «вмонтировала» его мысли в свои, просить о новых советах?.. Он промолчал.
– Я бы охотно пригласила тебя к себе, но ты ведь не приедешь?
– Нет.
– Знаешь что? Встретимся где-нибудь неподалеку от твоего дома. Кажется, тебе будет интересно то, что я собираюсь тебе рассказать.
– Опять кто-нибудь зашатался? – спросил он, вспомнив, как «шатался» Саблин перед президиумом.
– Напрасно ты иронизируешь. Серьезное дело.
Вечер был светлый, жара отступила, когда они встретились в условленном месте и медленно пошли по тропинке, поглядывая друг на друга.
Леночка была в брючном костюме, что очень ей шло, была подтянута, с чуть накрашенными губами, – и уже невозможно было представить ее в стареньком купальном костюме на пляже в Прибрежном.
– Что это ты так похудел? Я на днях видела тебя в институте – ты шел как сомнамбула, но выглядел, кажется, лучше.
– Нет, я здоров. Как ты?
– Вот постриглась. Идет? Или ты не заметил?
Тон был свободный, но слишком уж свободный, и Коншин разозлился. Он забыл побриться, поношенный пиджак болтался на костлявых плечах, это раздосадовало его с первых минут встречи, когда он увидел нарядную Леночку. Но теперь он уже сердился на себя за эту досаду. Кроме того, ему было жалко времени.
Леночка тем временем рассказывала, как ей трудно. Ватазин постоянно болеет, лаборатория запущена. Нужно хлопотать о новых штатных единицах, и она уже выхлопотала две и теперь ищет подходящих людей. Петр Андреевич слушал и не слушал.
– Я похудел потому, что мало сплю и много работаю. Тебе трудно с Ватазиным, ты постриглась, и тебе это, кажется, идет. Но все это как-то не относится к делу, – медленно выговаривал он. – Ведь ты приехала по какому-то делу?
– Ох, мне трудно говорить с тобой в таком тоне! Ты сердишься на меня?
– За что?
– Не притворяйся. За все, что я у тебя украла. Но я подумала: «Ведь он, в сущности, ничего мне никогда не дарил». Вот это и был твой подарок. Ты ведь не жадный? И потом, если бы я сослалась на тебя, получилось бы, что между нами… Получилось бы, что я сослалась на то, что между нами было.
Петр Андреевич засмеялся. Он не ждал такой откровенности.
– Да полно! Это пустяки.
– И, кроме того, многое из сказанного тобой я просто не понимаю.
Они помолчали.
– Так решено не подавать на конкурс?
– Допустим, – осторожно сказал Коншин. – А что?
– Нет, ничего. Скучно у Ватазина. Знаешь, о чем я на днях говорила с Врубовым? Когда все уладится, не будет ли он возражать, если я перейду к тебе?
– И что же он?
– Не будет.
– Ага, не будет. А тебе не кажется, что, прежде
