Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков
— Может быть, у тебя есть предложения?
— Есть немного. Надо при переходе на спаренную назначать хороших машинистов на плохие паровозы, с тем чтобы хорошая бригада и из плохого паровоза сделала хороший.
— А плохая бригада довела до ручки хороший паровоз? — возразили Жукову.
— Тогда, — согласился он, — на паровоз назначать и хорошую и плохую бригады: паровоз не будет ухудшаться, и одна смена будет подгонять другую.
— Это верно! — загудели кругом.
— Для ремонта надо установить точные сроки. Иначе прикрепленные бригады, для того чтобы не подкачать с паровозом, будут после поездки писать большие ремонты, а отсюда — простой и паровозов и бригад. И прав, конечно, Рудный, — я тоже напоминание делаю товарищу Гуторовичу, — который выгнал паровоз из просроченного ремонта. Тут виноваты бригады слесарей, во-время не справившиеся с ремонтом. А Рудному надо было, вынь да положь, машину.
— Опять меня? Что вы, ребята! Покрыли раз — и хватит! — заметил Гуторович.
— Попробуй еще раз так выскочить, как сегодня! — ответил Жуков. — Великая штука — инженер! У меня у самого сын на инженера учится… Мы вас учили, изволь у нас поучись, как дела решать… Горячки много!
— К делу! — остановил Вахонен, прерывая Жукова.
— Я о деле и говорю, — возразил Жуков. — Значит, надо произвести самое тщательное прикрепление бригад, чтобы паровоз и бригада дополняли и укрепляли друг друга. Так, кажется?..
— Отберут у нас с тобой нашу машину! — вздохнул Алексей.
— Первый объявляюсь на самую скверную машину! — решительно бросил Жуков.
— Вишь, себя считает хорошим машинистом!.. «На плохую»!..
— Да, не только себя считаю машинистом неплохим, а вызываю и других механиков подготовить кочегаров в помощники, а помощников в машинисты! — с сердцем сказал Жуков и с достоинством расправил свои жесткие черные усы.
Встал секретарь ячейки комсомола Сашка Кенсоринов. Молодой парень, он напористо предложил Гуторовичу организовать участковые трехмесячные курсы по переподготовке работников. Относительно же ударной комсомольской бригады, о которой говорил Мишка, Кенсоринов обещал позаботиться.
3
Александр Иванович Цветков имел пятнадцатилетний рабочий стаж. Он начал службу на паровозе кочегаром, поступив на железную дорогу за месяц до мобилизации на империалистическую войну. В деревне, где родился Цветков, у отца его было крепкое хозяйство. Он мог бы великолепно прожить и не служа нигде. Но из боязни быть мобилизованным он решил не уходить с транспорта. Еще вот и сейчас, в сорок лет, он не переставал мечтать о своем доме, своих лошадях и коровах. Правда, он понимал, что мечтать сейчас о своем большом хозяйстве в деревне нельзя, — отец его был раскулачен; но в крайнем случае Цветков рассчитывал уйти на покой, купив в каком-нибудь городке домик с огородом, обзавестись скотинкой и «ковырять землю» — бывшего рабочего с большим производственным стажем не тронет никто. Деньги копил он, начиная со времени голода, хитро и изворотливо мешочничая. Если, например, в профсоюзе начинали поговаривать о сомнительной его деятельности, — он переводился в другое место, но спекулировать не переставал.
В заполярный участок Александр Иванович прибыл по соображениям прибавки к зарплате.
«Накоплю, — думал Цветков, — округлю капиталец — и тогда баста: домик — и никаких».
Так и решил с женой. А тут началось: индустриализация, коллективизация, всякое такое…
— Теперь сиди тихо, — сказал он однажды жене.
И притих.
Теперь он уже не хвастал своим культурным хозяйством. Никому не говорил, что семья его — самая известная в деревне.
Зачем служить, чего добиваться? Заработайся в доску, накопи денег, а все из себя серячка-беднячка строй. Никакого простора. Теперь вот ударяй во славу третьего, решающего года, соревнуйся. Где-то там для всех наступит богатая, сытая жизнь… Для Александра Ивановича она могла бы быть сегодня, сейчас.
— Будем ждать! — резонно говорила Любовь Михайловна. — Не все же будет так! Ну, настроят коллективов, поработают по плану… Не выйдет ничего — и снова по-хорошему будем жить… Как в двадцать шестом или двадцать седьмом, когда все было: и мука, и сахар… все, что душа желала.
Сидел в зале Александр Иванович, и скучно было ему слушать Вахонена, бросавшего со сцены боевые слова.
Прогулы, пьянство, сон на дежурствах, неисполнение распоряжений, порчу оборудования и подвижного состава, халатность, вредительство, кражи крыл Вахонен и, не щадя, называл лица, подрывающие трудовую дисциплину.
На сцену неожиданно вышел машинист Екимов. Он несмело придвинулся к столу президиума и ухватился за спинку стула.
— Товарищи! Я ушел сегодня с работы… потому что, потому что… — волновался он, — у меня сегодня случилось несчастье с сыном… С Венькой!.. Больше никогда этого не будет… Объявляю себя ударником!
В зале зашумели…
С докладом о переходе на спаренную езду выступил инженер Рудный.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Венька Екимов вышел из больницы. Он отделался пустяками: нехватало двух пальцев на левой руке. Ходил он по поселку с забинтованной рукой и грозил подать на бригаду в суд. После поездки Жуков писал в донесении о происшедшем; следователем было произведено дознание и составлен акт. При встречах с Алексеем Венька сворачивал в сторону и не здоровался. После больницы он как будто вытянулся — стал выше ростом, ходил, покачиваясь, вразвалку, заложив здоровую руку в карман, больную держал на перевязи и попрежнему хулиганил около клуба. А если нехватало силы, выставлял вперед больную руку и кричал наступавшим на него ребятам:
— Тронь! Тронь только!.. Узнаешь, где раки зимуют.
Отец уговаривал сына вести себя лучше, но это не помогало.
В отсутствие отца Евстолья, запомнив совет Цветкова, твердила Веньке:
— Подай в суд! Пусть бригада тебе алименты платит. Герман Тарасович — защитник — выхлопочет… Он все может.
Шкутиха озлобленно бубнила про бригаду:
— Они — ударники, они, может, в два раза больше получают, чем твой отец. Пятьдесят или семьдесят рублей назначит суд — большие деньги. И пальто и брюки суконные заведешь, пиджак, ботинки с галошами. А от батьки жди, когда он еще купит тебе хорошую одежду! Ты уже большой — наряжаться пора.
Евстолья пошла к Алексею для предварительных переговоров. К Жукову она боялась итти, а Егоршин только смеялся над ее происками.
Алексей жил с Александрой. Он готовился в машинисты и читал пособия по ремонту.
— Я так и не знаю, Алексей, кто ты, откуда?
Алексей улыбнулся.
— А разве я знаю о тебе?
— Да что знать? — сконфуженно сказал она. — Стоит ли рассказывать, как я училась, голодала…
— То же самое у меня, — перебил он, — погиб на фронте отец, умерла мать… Грустно.
— Не надо! — остановила Александра.
Пришла Евстолья.
— Здравствуйте! — смиренно поклонилась Евстолья.
— Чего, тетка? — спросил Алексей, узнав мать Веньки.
— До вас есть дело, Алексей Васильевич, — сказала Евстолья, откуда-то узнавшая его отчество. — Говори! — предложил он.
— По секрету дело, — замялась Евстолья.
— Какие же могут
