Современная румынская повесть - Захария Станку
С собрания Висалом Лие снова пошел в корчму, опрокинул пять стопок сливовицы и побрел по улице, что вела к мельнице, в сторону реки, остановился у ворот, знакомых ему с давних пор.
— Эй, Худа! — неохотно, сдавленным голосом просипел он. — Выйди-ка ненадолго!..
Худа пользовалась в селе самой худой славой. До войны она жила одна и в свое время кого только не возмущала своим поведением. С некоторых пор унялась и, похоже, вспомнила про стыд. Приоткрыв Висалому Лие дверь, внутрь, как он ожидал, не пригласила.
— Что это вы, дядюшка? — спросила она.
— Да ничего!.. Есть дело до тебя…
— До меня? — удивилась женщина.
— Да, до тебя!
Висалом прошел во двор, со двора тяжело протопал в сени, оказавшись в доме, подождал, пока Худа вздует лампу.
— Ну, Худа, догадайся, зачем я к тебе пришел, а?
— Да откуда ж мне знать, дядюшка! — ответила та, останавливаясь перед ним. — Нет, не догадаться мне… Вы всегда были мужчина серьезный…
— А что, теперь уже нет?
— Уж и не знаю, дядюшка! Что и сказать, не знаю!
Но, услышав, что Висалом хочет взять ее к себе, Худа вся переменилась, на лице ее появилась неестественная улыбка — как у людей, которые не совсем в своем уме.
— А что мне тогда с домишком моим делать? — спросила она помешкав. — И с курами как быть? У меня прорва кур!
— Домишко заколотим, слышь! — ответил Висалом. — А кур… Ха, зарежем и съедим!
— Хорошо, дядюшка, как скажете! Только ночь ведь сейчас, поздно поди.
— Ну и что, что ночь!.. Давай! Одевайся и пошли!
— Одеваюсь, дядюшка!.. Вот я уж и готова!
Висалом подождал, пока женщина оделась, потом взял ее за руку и потащил за собой, к своему дому, как будто ни за что не хотел даже на одну ночь остаться на улице, что вела к мельнице.
VII
Среди разных чувств, которые снедали и мучили Висалома Лие, больше других его угнетало и лишало покоя смутное и щемящее чувство поражения и одиночества, которое становилось все глубже и сильнее по мере того, как он старался углубиться в свои собственные суждения, в гущу новых обстоятельств, которые совершенно сбивали его с толку, — неожиданно и коварно у него начинала кружиться голова и подкашивались ноги. Никого больше не осталось у Висалома Лие — Худу он выгнал через несколько месяцев, о детях и родственниках не хотел и слышать — и уже ни с кем не находил ни общих слов, ни мыслей, настолько на всех озлобился. От его благоразумия и рассудительности, вошедших в поговорку, не осталось камня на камне. Одни жалкие осколки, и теперь осколки эти кружились, словно в пустоте, как носятся в мутном потоке ледышки или, скорее, как мечутся на раскаленной сковороде кусочки жира. Висалом жил и изнурял себя в полном одиночестве. Да он и сам замечал это, правда редко, и чем дальше, тем реже. Вечно находился он в состоянии напряжения и ожесточения, озлобленный на тех, кто лишил его места в жизни и уже не давал отвоевать обратно, вернуть ценой собственного труда и собственных раздумий, на которые он полагался все эти горькие годы. По сути дела, с того памятного собрания он стал зол на всех людей. Не видел и не искал путей сближения и примирения с ними. Напротив, держался в стороне, глядя на всех свысока и с бесконечным презрением, как на козявок. Работал он теперь помаленьку, так, чтобы хватало на жизнь. И разговаривать не желал ни с кем, разве что мимоходом, для формы. А уж с родственниками, которых когда-то держался, вовсе не хотел иметь ничего общего, даже для виду. С тех пор как они его предали — а именно так он расценивал поведение тех, с кем разговаривал перед собранием, — оставили одного выпутываться, как может, он считал их полными ничтожествами.
«Так и есть, — говаривал он себе беззлобно, как бы между прочим, больше для того, чтобы сохранить окружавшую его тишину, — люди у нас слабы и жалки! Чуть что — и разбрелись!.. Потому-то, верно, энти нас так крепко и взнуздали… Потому как объединены! Собираются там, в своем правлении… Обсуждают и анализируют… А потом являются с общим решением. И отстаивают его… В то время как мы и те, что с нами… Мы толпимся, когда не надо. И так же разбредаемся — в аккурат когда не след! Ведь в тот раз я… Я ведь с ними по-человечески говорил — ясно рассказал, что им делать! Но видать, теперь нам, крестьянам, конец! Иначе не шло бы все задом наперед и шиворот-навыворот!.. Прежде так ведь никогда не бывало!.. Земля из-под ног уходит!.. Как паром, осклизлый от пота и крови! Больше от пота, потому как я, к примеру…»
Заметив, что слишком разошелся, он переставал бубнить и ворчать. Пытался вернуть себе прежнее самообладание, осмотрительность, с которой шел по жизни, но уже не мог. Все спуталось, словно шерсть с паклей. Подчас ему хотелось спорить и даже драться. Однако не с кем было сойтись грудь в грудь, так он был одинок и пуст внутри. Как-то, уже после того, как выгнал из дома Худу, он услышал, что приехала Марта забрать свои вещи, бросил все — он работал в пойме на посадке картофеля, — помчался в село: то ли чтоб задержать ее, то ли чтоб прогнать — он и сам толком не знал. Однако, когда он добрался до дому, никого уже не было. Ключ был на условном месте, под кирпичом, но дом, кладовка,
