Современная румынская повесть - Захария Станку
Правда, почти такого же мнения был он и об остальных людях, хоть и держался с ними вежливо, вместе работал, шутил и, развлекался. На всех он глядел свысока, как и на жену, с таким же презрением. И судил о людях вкривь и вкось, приписывая им недостатки, которых у них вовсе не было и которые присущи были скорее ему самому, а не им.
За это время, с весны до лета, Висалом успел сменить три бригады и так далеко зашел в своем недовольстве и ожесточении, что начал совершать «подвиги», при воспоминании о которых самому становилось тошно. Один раз загубил цыплят возле инкубатора, а в другой раз срезал несколько стеблей кукурузы — лишь бы чем-нибудь занять себя, не стоять без конца сложа руки, как болван. Они пропалывали кукурузу во второй раз, на дальнем краю участка, который особенно густо зарос чертополохом. При этом нужно было прореживать и спрямлять ряды. По обыкновению он оказался впереди остальных. Работал и думал, как переменчиво все на свете и сколько может произойти событий не только за год, но даже за один день. Ему вспомнилось вдруг, как на уборке кукурузы работали у него поденщики с Верхней Дунги. Задумавшись, он отстал и сам вдруг тоже принялся резать новый стебель, сверх тех, что требовалось. Он срезал его у самого корня, а потом воткнул комлем в землю, чтоб тот остался стоять и огрех не объявился слишком рано. Его беспокоил не столько ущерб, который он причинил, сколько разговоры, которые непременно начались бы меж мужиками. «То-то раскричались бы! — думал он со слабой усмешкой, — то-то занялись бы критикой и самокритикой!.. Как бы начали вопить! Хватать друг друга за грудки!..» Однако, когда обнаружилось, что в одном ряду у некоторых кукурузных стеблей обмякли и пожухли листья, никакого обсуждения не состоялось. Только бригадир по фамилии Захью Заведей, человек нервный, вспылил и отвел душу руганью.
— Не перевелись еще, значит, среди нас жулики, — заявил он в заключение. — Чтоб им света белого не видеть, а уж коли мне такой попадется, пусть на себя пеняет — живьем съем!
Сначала Висалом признал, что заслужил ругань. «Все верно! — сказал он себе. — Этот верзила прав! Потому как пойти на такое дело — как раз и значит сжульничать». Но потом он снова замкнулся в своем высокомерии и в еще горшей тоске вернулся в свое истинное состояние, к чувствам ожесточения и злости, что клокотали в его душе, как клокочет порой болотная буча. «Признать такую вину легко! — сказал он себе веско и отчетливо. — Только этого мало!.. Потому как, ежели человек до таких подвигов дошел, значит, довели! Не сам небось и не по собственной воле докатился до жульничества и подлости!.. Ежели, к примеру, уже и я кукурузу мотыгой калечу, то только из-за тех бездельников, что корчат из себя руководителей кооператива! Из-за тех людишек, что меня хвалят и в газете про меня печатают! А когда к слову придется, сами же в решительный момент начнут прошлое ворошить!.. Сразу припомнят, что я из эксплуататоров! И полезут со своими категориями. Со своим классовым подходом… Чтобы я дрожал и свое место знал. Чтобы их ненароком не опередил. Это значит, что я сам по себе!.. Да и не только я!..»
Несколько дней он вовсе не появлялся на работе. Потом, когда вышел снова, отправился в третью бригаду, где главным был Кула Гьяркэ, к которому он теперь относился по-другому, ища его дружбы. Хотя и с Гьяркэ ему было тяжело — все мерещилось, как он срезает мотыгой кукурузные стебли и потом втыкает их в землю, в пустоту, — но Висалом не поддавался, гнул свою линию, упорно и терпеливо. Любыми средствами, возможными и невозможными, старался держаться к бригадиру поближе и в этих своих стараниях дошел до того, что ему иногда начинало казаться, будто он и на самом деле ценит и уважает товарища Кулу Гьяркэ, товарища Стойя, как он его теперь величал — причем совершенно естественно, без тени насмешки. Однако чаще он посматривал на бригадира снисходительно и с презрением, изучая каждое его движение и останавливаясь по своему теперешнему обыкновению на самых слабых сторонах бригадирской натуры. А когда особое внимание обращал на достоинства, то, даже признавая их, старался непременно найти какую-нибудь оговорку — по всей строгости, но и, как он считал, по справедливости, чтобы представить вещи в их подлинном свете. «Это верно, — обыкновенно говаривал он, — верно, что Никулае — человек сердечный и горячий — пламенный, как у них принято говорить, — но слишком уж много шумит, слишком суетится! Мог бы и поумерить свой пыл!.. Что касается честности, опять-таки правильно: человек он честный и по-своему порядочный, но как-то раз избил своего ребенка!.. И до меня дошло, что он изменяет своей жене! Да, изменяет… А ведь он коммунист!.. Так же примерно обстоит дело и с чтением, и с учебой, и с зубрежкой. Он читает, это верно, но слишком уж много! Рассеивается! Разбрасывается! А ежели рассеиваться да разбрасываться, ничего не достигнешь!.. Вот и получается, что Никулае — Кула он, а не Никулае! — так и остался, чем был: босяком, неучем… Нахватался кое-каких словечек… Да продолжай он жить своим умом, без партии да без правительства, посмотрели бы мы, чего он стоит!.. Стал бы он тогда держаться за власть да за порядок? Или так и ходил бы за коровьим хвостом?! Потому как и он, и остальные…»
Бригадир сначала относился к нему весьма сдержанно. Потом стал оказывать больше доверия, спрашивал его мнения по многим вопросам, касавшимся бригады и всего хозяйства. Несколько раз приглашал к себе домой, учил играть в шахматы. Висалом сразу понял, что шахматы были страстью бригадира, и попытался его обыграть. Но не сумел, зря только приложил к этому занятию все свое старание, все
