Сад в Суффолке - Кейт Сойер
Хорошо бы их не пришлось в таком же количестве везти в больницу на промывание желудка, подумала тогда Рози.
– Гарфилд, старичок! – Кот распластался на траве у нее под ногами. – Бедненький. Как думаешь, он скучает по Лазанье?
Мэри на секунду задумывается, и ее лицо принимает серьезное выражение.
– Иногда я замечаю, как он сидит под алычой с очень грустным видом.
– Правда?
– Ну конечно нет, милая. Эта развалина собственный хвост не узнает. Неужели ты думаешь, что он помнит про сестру, похороненную в коробке из-под обуви?
Рози приседает и гладит кота по рыжим бокам, осторожно проводит пальцами по мягкой белой шерстке на груди и круглом брюшке. Этот толстяк совсем не похож на поджарых городских бродяг, которые снуют по дворам на ее улице. Не похож он и на породистых котов, которых Рози замечает за решетчатыми окнами, когда идет по заставленному машинами тротуару в окрестностях больницы. Эти благородные узники наблюдают за ней своими широко расставленными глазами, как меховые лягушки. Нет, Гарфилд совсем не такой: это упитанный деревенский кот, который в былые времена, когда молоко разносил молочник, вскрывал серебристые крышечки на бутылках, чтобы слизать сливки.
Гарфилд лежит на траве пузом кверху, раскинув лапы, как морская звезда.
Нужно чувствовать себя в полной безопасности, чтобы так лежать.
Рози, чтобы заснуть, надо прикрыть все уязвимые места, поэтому она сворачивается калачиком или, в последнее время, вытягивается в струнку вдоль теплого тела Данияла.
– Как дела у отца, не видела?
– Даниял ему помогает. – Рози потягивается, одергивает задравшийся верх от купальника, затягивает потуже узелок на шее. – Чувствую себя виноватой.
– Он ведь сам вызвался?
– Само собой.
– Тогда не переживай. Помощь отцу точно не помешает. Он скорее умрет, чем признается, но он слишком много на себя взвалил.
Рози останавливается у кресла. Бабушка спит с открытым ртом, запрокинув голову. Ее лицо, такое подвижное, когда она говорит, во сне выглядит гораздо старше, чем обычно. Губы подведены карандашом и накрашены помадой. Контур получился чуть кривоватый, и кажется, что уголок рта с одной стороны немного опущен. Ресницы слиплись от щедрого слоя туши, нанесенной нетвердой рукой.
Буду ли я краситься, когда мне стукнет восемьдесят?
Рози редко красится. Ей некогда. Она знает, что Мэри и бабушка строго придерживаются трехступенчатого ухода с очищением, тонизированием и увлажнением, но сама едва находит силы смыть тушь с помощью бруска мыла, прежде чем рухнуть лицом в подушку.
– Может, разбудить ее? Мне кажется, ей не очень удобно.
Рози аккуратно поддевает подбородок Ирэн и закрывает ей рот. Немедленно из бабушкиного носа, как барабанная дробь, аккомпанирующая птичьему пению, вырывается булькающий всхрап.
– Я только хотела сказать: хорошо, что она не шумит, – смеется Мэри, но Рози ласково поглаживает седые букли на бабушкиной голове. Завитки на ощупь твердые и хрупкие – кажется, чуть-чуть надавишь, и сломаются. Рози наклоняется и целует бабушку в макушку, а потом подходит к Мэри, которая расстилает и расправляет скатерти.
– Красивые! И выглядят дорого.
– Они и есть дорогие. Мы их взяли напрокат.
При упоминании денег в памяти Рози шевелится какая-то мысль. Цепная реакция запускается в голове и, быстро прокатившись по сознанию, взрывается жарким чувством несправедливости.
– А почему Майкл не помогает папе?
– Майкл занят гирляндой.
Рози закусывает язык и сильно, до боли сжимает зубы. Завтра. Нужно всего-то потерпеть до завтра, не сболтнуть лишнего раньше времени. А уж потом, в машине, сидя на пассажирском сиденье рядом с Даниялом, она выскажет все, что думает, и ей полегчает еще до того, как они свернут на знакомую улицу. А сегодня все ее мысли должны быть о Мэри.
Рози медленно вдыхает через нос, идет в оранжерею, берет с подоконника солнцезащитный крем. Потом возвращается по горячим камням во двор, на ходу выдавливая в ладонь густой, как майонез, крем. Подкрадывается к Мэри сзади и шлепает крем на ее порозовевшую шею. Мэри цыкает, но не сопротивляется. Рози растирает крем, разглядывая кожу Мэри. Она мягкая и на ощупь напоминает тонкие, шелковистые лепестки пиона.
В эти выходные Рози пропустит поход на садоводческий рынок.
Это была идея ее психотерапевта – расписать каждую неделю по дням. Запланировать поход в людное место и вознаградить себя за него. И она – в смысле, Диана – оказалась права: это и впрямь работало. Больше того, Рози каждый раз ждет похода на рынок, предвкушает его. Она сама не понимает, что конкретно ей нравится, каким образом эта толкотня, эти толпы людей, норовящих урвать уцененный фикус или гортензию, успокаивают ее, но что есть, то есть. Возможно, это дело привычки и чем чаще она оказывается в окружении незнакомцев, тем спокойнее реагирует, но ведь то же можно сказать и про поезда, однако Рози до сих пор не может спуститься в метро: сразу начинается паническая атака. Вероятно, дело в самом рынке – в запахе растений, в неизменности, с которой палатки появляются на своем месте каждые выходные, в любую погоду.
Но эти выходные особенные. У Мэри праздник. И Рози больше всего на свете хочет, чтобы Мэри была счастлива.
– SPF–30 спешит на помощь.
Она размазывает остатки крема по своему голому животу и вытирает руки о плавки.
Потом начинает помогать Мэри. Молча, работая в едином ритме, они тщательно разглаживают складки на скатертях. Рози вспоминает первую осень в этом доме, когда она помогала Мэри накрывать на стол. Она придумала для себя игру: за раз, не пересчитывая, взять нужное количество приборов. Пять комплектов по будням. Семь по субботам, когда приходили Лиз с Иэном.
Кто-то из соседей включает газонокосилку.
От этого звука перед глазами вспыхивает картинка.
Обезображенная кисть руки – неправильной формы, неправильного цвета. Рози до сих пор помнит ее запах. Антисептик, едкая гарь жженых волос, пугающе знакомая вонь горелого мяса, визг хирургической пилы. Рози по возможности отводила взгляд. Следила за показателями на мониторах, за графиком сердцебиения и дыхания, но иногда смотреть все-таки приходилось, потому что это была ее работа.
Одно время Рози воспринимала человеческое тело исключительно как объект. Тела пациентов не вызывали у нее эмоционального отклика. Эмпатия была ей не чужда – она сочувствовала пациентам и всегда помнила, что перед ней живой человек, – но сами тела, те их части, которые хирурги резали, удаляли и сшивали у нее на глазах, Рози считала не более чем работой – и подходила к ним механистически, как к иллюстрациям в справочнике по анатомии. А потом ни с того
