Современная румынская повесть - Захария Станку
Невысокий плюгавый человечек подскочил к Сиксаи и весьма храбро закричал:
— Кто это сверху жмет, а? Это ты про коллективизацию? А про меня забыл? Я тебе так нажму, что мать свою позабудешь! Ты чего языком мелешь?! Нашего секретаря чернишь! Поди-поди к его отцу, вижу, оба вы друг дружку стоите, быстро споетесь! А человека, что добра нам желает, не позорь. Мы эту землю тракторами распашем, заруби себе на носу! И коли твои свиньи еще хоть раз в мою кукурузу заберутся, всех порежу, слыхал? Покончу я с эдаким откормом свиней!
Подскочил к ним и мельник, выпачканной в муке рукой хлопнул Сиксаи по шее. Крестьяне захохотали, а мельник, размахивая у Сиксаи перед носом лопаткой, которой он отмерял муку, сказал:
— Поосторожнее, ты! Несдобровать тебе, коли язык распускать станешь! Я и в прошлый раз слышал, что ты о коллективных хозяйствах болтал. Будто в одном все свиньи передохли, в другом в птичниках эпидемия началась, гибнут птицы, оттого что больно много их вместе собрано, а у кого всего парочка, к тем и болезнь не пристанет. Наслушался я твоих речей… Знаешь, что? Заявить нужно о тебе, куда следует, что слухи ложные распространяешь… Вот так!
И мельник побежал в помольную, откуда его уже несколько раз окликали.
— Отведите его в глубь двора да бросьте в колодец! — посоветовал кто-то, судя по всему — сторонник Иштвана.
— Все одно его порежу! Он мне рубаху порвал! — орал Сиксаи, позволяя себя увести, потому что был слаб, тощ и труслив. — Оставьте меня, отпустите! Я ему правду высказал, а он рубаху мне разодрал! — Но сам шел охотно, радовался, что не пришлось драться.
Его увели в глубь двора к колодцу, но не бросили туда, а, осмотрев рубаху, утешили, сказав, что ничего ей не сделалось, только две пуговицы оторвались.
Иштван, дрожа от гнева и стыда, стоял, прислонясь к перилам лестницы. Он чувствовал, что все теряет: уважение людей, их доверие, свою уверенность в их доверии. Он огляделся: интересно, кто крикнул, чтобы Сиксаи увели и бросили в колодец? Ему хотелось объяснить людям, что Сиксаи солгал, ни о чем он с отцом не сговаривался, никого обманывать не собирается. Ему хотелось сказать людям обо всем, но просто сил не было оправдываться.
— Товарищи! — обратился он к стоявшим поближе. — И вы верите тому, что Сиксаи говорит?
— Да пошел он к черту, этот Сиксаи!
— Он всегда ненормальным был!
— Не обращай на него внимания, Иштван, — говорили люди, но он не мог успокоиться.
А во дворе Сиксаи со страху, что поднял руку на самого партийного секретаря и грозился его порезать, оправдывался, говоря, будто секретарь схватил его за глотку из-за того, что он не хочет вступать в коллективное хозяйство, но он, Сиксаи, так этого не оставит, он до районного совета дойдет и заявит, что к нему применили насилие вместо того, чтобы спокойно убедить человека.
— Меня нельзя насильно заставить! — кричал он. — Сначала убедите, и нечего за глотку хватать!
— Поди, Иштван, накостыляй ему, пусть хоть причина будет для жалобы! — сказал мельник.
Иштван грустно махнул рукой.
«Отца бы сюда, чтобы нашу честь защитить», — думал он, но, как ни искал выхода, все упиралось в отца. Стоял старик у него на пути, словно камень тяжелый. Как ни пытайся его обойти, другие вслед не пойдут. «Уйду я от него! Отделюсь!» А куда идти-то? И чего он этим добьется? В селе станут говорить, что все это очковтирательство, просто они народу хотят рот заткнуть.
«Посмотрим, что для него значит партийная дисциплина! — мысленно говорил Иштван, шагая к дому с мешком на спине. — Без этого ничего не получится». Он еще подумал, что из-за ссоры с Сиксаи притаившаяся до времени клевета в несколько часов распространится по селу. Организация хозяйства застопорилась после того, как записалось семнадцать человек. Дни шли, а никто больше не вступал. И сельские коммунисты попросили помощи у городских агитгрупп. Поэтому и прибыли врачи. А теперь сколько бы они зубов ни повыдергали, вся их работа насмарку. «Либо он вступит, либо мы его исключим из партии!»
Все в Иштване так и бушевало, и когда он сейчас представлял себе отца, то видел морщинистое, прежде доброе лицо, искаженное тщеславием, дурацким упрямством, глупостью. «Прав был председатель. Надо ему вбивать в голову!» А какова будет цена создания коллективного хозяйства? Зажмурить глаза, назначить отцу самое тяжкое наказание и никогда в жизни больше с ним словом не обменяться? Когда Иштван думал об этом, он ощущал себя слабым и беспомощным и начинал искать другие пути. «Напишу ему письмо через газету. Пусть все село прочтет, а он потом встанет перед общим собранием и скажет, что он обо всем этом думает».
Ни отца, ни матери дома он не застал. Мать помогала где-то больным родственникам, а отец, хорошенько припрятавший денежки, снова торчал с Берци Дудашем на колокольне.
* * *
Дудаш явился к приятелю и сказал, что подходящий человек найден. Он может дешево починить башенные часы.
— Кто он? — подозрительно спросил Лукач.
— Его зовут Андраш Шаламон. Я встретился с ним в лавке, он из соседнего села, член тамошнего коллективного хозяйства. Говорит, что даже органы чинил, трактора, сеялки, граммофон, мотоцикл, музыкальные часы, очки и самопишущие ручки. Сказал, наши часы тоже починить может, но не за деньги, ведь он член коллективного хозяйства, ему не положено деньги за это брать. Говорит, нет у него свидетельства, разрешающего башенные часы чинить. Но он слыхал, будто в церкви есть ветхая фисгармония. Она-то ему и нужна. В обмен за работу. Он хочет младшего сына музыке учить, для этого ему инструмент нужен. Пойдем обсудим сделку с его преподобием.
— Пошли! — Перед Дани Лукачем блеснул луч надежды.
И они отправились.
Иштван нашел их на колокольне. Вместе с ними там находился молодой, тихий, тонколицый пастор в очках. Андраш Шаламон в сапогах, брюках в обтяжку и полосатой кепке стоял с засунутыми в карманы руками, выпятив начавший округляться живот, и уверенным голосом объяснял им, что часовой механизм, в сущности, ничего уже не стоит, цепи унес звонарь, вероятно к собачьему ошейнику прикрепил, колеса ржавчина съела, маленькая стрелка вовсе отсутствует, следовательно, одной фисгармонии мало для оплаты его работы. Лукач обещал прибавить к музыкальному ящику еще литр палинки, но Шаламона это не воодушевило.
— Послушайте, — говорил он, поглаживая густые усы, — ваше село заслужило, чтобы
