Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели
– Чего? Прекрати, Джуниор, – говорит папа.
– Нейт, вообще-то, дело говорит. В кои-то веки, – встревает Глория. Мы не общались с того самого телефонного разговора о записке, и физически она, может, и здесь, но совершенно этому не рада.
– У Евы были каникулы. Ты ведь чувствуешь себя отдохнувшей, дорогая? – Папа улыбается и отпивает из бутылки «Супермолта».
– Везет же некоторым, – цедит Глория.
– В чем твоя проблема, Гло? – Я поворачиваюсь к сестре, но она, не дрогнув, выдерживает мой взгляд.
– Когда ты планируешь свекрови позвонить? – спрашивает Глория.
– Гло, она же только вернулась. Она даже пос… в туалет еще не сходила. – Нейт ест рис ложкой[67]. Брат не меняется, и эта крупица нормальности утешает.
– Ага, больше поблажек для Евы. Никто из нас даже не знаком с Аспен, но давайте, конечно, и дальше защищать от нее Еву, как и все то время, что она шлялась по спа-курортам и отдыхала. – Гло отодвигает тарелку.
– Ах вот чем я, по-твоему, занималась? Ничего ты не понимаешь, Гло, так что почему бы тебе просто не…
– Да мне наплевать. Ты должна была быть здесь! Вот о чем речь!
– Kà o di no òfu[68]! – приказывает Ма. – Мои дети не будут лаяться как собаки, покуда я жива. Думаешь, я провела в муках четырнадцать часов, рожая тебя, Чимерика, чтобы сидеть тут и слушать, как ты кричишь? – Мама называет Гло ее именем на игбо, приправив его старым добрым нигерийским упреком, – значит, еще немного, и она встряхнет нас троих за шкирки, как в детстве, когда мы были ростом ей по колено.
– Давайте просто поужинаем? Гло, передай курицу, – просит Нейт.
Глория передает, а затем поднимается с места.
– Я не голодна. Поеду домой.
– Глория, biko[69]. Сядь. Доешь что в тарелке. Поговорим позже. – Морщина на лбу у папы превратилась в такое глубокое ущелье, что можно золото намывать.
– Извини, пап. – Глория обходит стол и целует его в щеку. – Ма, все очень вкусно. Просто я не могу здесь больше находиться.
Папа провожает Гло к выходу. Я не слышу, о чем они говорят, но к моменту, когда закрывается входная дверь и папа возвращается за стол, у всех, кроме Нейта, пропадает аппетит. Слышно только, как брат соскребает с тарелки остатки риса. В конце концов папа откашливается.
– У твоей сестры завтра сложный день, и она хочет успеть к детям до сна.
– Все нормально, пап. Гло меня сейчас ненавидит. И не только она. Прекрасный вышел бы дуэт.
– Никто никого в этой семье не ненавидит. Что еще за глупости такие? – Ма достает из шкафчика фольгу и заворачивает остатки ужина Глории, затем со вздохом садится на место.
– Ты же знаешь Гло, – Нейт откидывается на спинку стула. – Перебесится.
– Ага. Но ведь все вы с ней согласны. В глубине души считаете, что она права. – Молчание за столом служит подтверждением моих слов. – Схожу-ка я душ приму.
Сначала я плачу, потому что все на меня ополчились, чуть позже – потому что чувствовать себя беспомощной дурой обидно и стыдно, и виновата в этом я сама. Выйдя из ванной, я обнаруживаю в комнате Ма – она разбирает мой чемодан и складывает вещи стопками для стирки.
– Я уверена, что тебе уже лучше, – говорит мама.
Я, завернутая в полотенце, присаживаюсь на краешек кровати. Надо бы встать, найти и надеть трусы. Ноги не хотят слушаться.
– Тебе нужно выспаться. А я пойду отправлю все это в стирку.
– Ма, не надо мои вещи стирать. Я сама стирку запущу. Завтра. Завтра запущу.
– В Библии сказано: «Вечером водворяется плач, а на утро радость»[70]. Ты читала Библию, пока была в отъезде?
– Наверное, реже, чем стоило бы. Мне не хочется, чтобы ты жила с чувством, что за мной нужен глаз да глаз. Я взрослая. – Я смотрю на свои ступни на фоне знакомого паркета.
– Ты все еще мое дитя. Но Ева… – Ма молчит, пока я не перевожу на нее взгляд. – Больше так не исчезай. Ты беременна. Ты ведь все еще беременна, Ученна? – Она ждет моего ответа затаив дыхание, с глазами на мокром месте.
Осторожность, с которой Ма возвращает нас к сцене, что развернулась в этой же комнате и вынудила меня сбежать от всех, сопротивление соблазну сделать аборт, о котором она несомненно молила Бога, – столь же весомые знаки ее любви, как и любые другие, что она выказывала прежде.
– Я все еще беременна, Ма, – отвечаю я.
Она крепко стискивает мою руку, затем сгребает в охапку мои вещи.
Мне хочется спросить: как она восприняла выходки Аспен? Мучает ли их с папой бессонница? Страшно ли им? Как на них повлияло мое отсутствие? Однако я держу язык за зубами, и мы с мамой смотрим друг на друга, пока Ма не разрывает зрительный контакт и не выходит из комнаты, чтобы я могла спокойно одеться.
Я лежу в темноте и слушаю, как Ма и папа готовятся ко сну в гостевой комнате, которая соседствует с моей спальней. То, что они проведут первую ночь после моего возвращения под одной крышей со мной, даже не обсуждалось, и теперь, уверившись, что я сплю (папа тихонько приоткрыл мою дверь и оставил щелку), родители переговариваются перед сном, как любая семейная пара. Каких-то пару месяцев назад и я была частью такой же семейной пары. Я знаю, каково это. Улавливаю я не все, но, услышав, как папа тихо напевает, переодеваясь в пижаму, а затем заговаривает с Ма, я словно возвращаюсь в детство.
– Она же вернулась, Нкечи, – говорит папа. – Давай постараемся жить дальше.
Жить дальше. Что за «дальше» меня ждет? Я поворачиваюсь набок. Впервые за несколько недель телефон молчит. Ни истеричных сообщений от Гло. Ни пропущенных звонков от Нейта и Би. Ни эмоционального шантажа от Ма. Лишь холодная чернота экрана без единого уведомления. У меня под подушкой «Она» – фотография Кью. Сегодня вечером я так долго ее разглядывала, что «Закат» на время стерся из памяти. Когда я по-дурацки подвернула лодыжку на лестнице станции Черинг-Кросс, Квентин закинул меня на закорки и понес домой на себе. Зная, что мы с Би идем ужинать, он звонил в ресторан и заранее заказывал для нас бутылку игристого. Помнил дату рождения каждого члена моей семьи. Начал изучать игбо, чтобы говорить на языке нашей родины, и сиял от гордости, когда папа хлопал его по плечу и хвалил «молодец вы, юноша» за любую неуклюжую попытку связать пару слов. Кью не жаловался, когда по
