Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели
Здесь, на острове, у ярости Аспен нет того же эффекта. Все ее официальные номера телефонов уже заблокированы, и гордость вынуждает свекровь звонить с личного, но она так и не получает ответа. Бешенству Аспен приходится проделать долгий путь, и оно теряет накал. И Гло не права: мой план сработал. Сработал для меня. Теперь Лондон – это место, где умер Квентин, где маршруты моих перемещений в каком-то смысле диктует его мать. Я все еще могу позвонить тем агентам по недвижимости, подыскать себе домик с видом на море. Могу поселиться здесь: отращивать живот, красить стены, собирать мебель для детской, а Аспен пускай себе злится на тех, кого я оставила дома. Умею отравить всем существование. Ева из Прежней Жизни не смогла бы с таким смириться – но Ева из Прежней Жизни умерла вместе с Кью.
Я делаю глубокий вдох и прошу Сири позвонить Ма.
Не проходит и гудка, как Ма отвечает; я жду, пока она перестанет кричать, и только потом робко здороваюсь.
– Где ты? – вопит она.
Значит, Гло им не сказала. Выдай она мое местонахождение, Ма примчалась бы сюда на ближайшем рейсе, разругавшись в пух и прах с охраной аэропорта. Моя мать – гениальный ученый и в то же время женщина, которая никак не может уяснить, почему ножницы нельзя провозить в ручной клади. И все-таки я решаюсь сказать ей правду.
– На острове Мэн.
– ЧТО ТАМ НА ОСТРОВЕ МЭН? – Ма вопит громче на децибел-другой, чтобы до меня точно дошло, как сильно я испортила ей всю обедню.
Проблема скорее в том, чего – вернее, кого – здесь нет.
– Как ты? – спрашиваю я, пытаясь помешать Ма сорваться в истерику.
– Как я? – переспрашивает она так, будто я совсем сдурела. – О bu onye ara?[63] Ты бесследно исчезаешь и теперь спрашиваешь, как я? Я… Пообщайся с отцом.
– Ева, – говорит папа. Он спокойнее, но явно прилагает усилия, чтобы скрыть напряженность в голосе.
– Я не то чтобы «бесследно» исчезла, – бурчу я.
– Ева, – повторяет папа, – нужно было обсудить это с нами до отъезда.
– НАПОМНИ ЕЙ, ЧТО ОНА БЕРЕМЕННА.
– Твоя мама…
– И ЧТО ТАМ НЕКОМУ ЗА НЕЙ ПРИСМОТРЕТЬ! – Для Ма как для матери оскорбительно, что я умчалась куда-то и пренебрегла ее заботой.
– Пожалуйста, постарайся понять, что мы волнуемся, – продолжает папа, когда мамины крики затихают.
– Я знаю. Простите. Мне нужна была передышка, каникулы. – Я не упоминаю Аспен.
– Ты взяла с собой Библию? – Ма снова берет трубку.
– У меня есть приложение с Библией на телефоне.
Ма сопит уже не так яростно.
– Когда ты вернешься домой? – спрашивает папа. Я представляю, как они вдвоем прильнули к динамику мобильного и вслушиваются в мой голос. В минуты сильного стресса родители всегда забывают о существовании громкой связи.
– Пока не знаю. Через пару недель. Наверное, – вру я.
– НЕДЕЛЬ?
– Давайте помолимся. – Папа покрывает меня метафорической кровью Христа, а когда он заканчивает, Ма перехватывает трубку и принимается воодушевленно возносить защитные молитвы, направляя всевозможных вредителей ко вратам ада.
Я говорю родителям, что люблю их. Прошу их о понимании. Обещаю звонить. Они стараются, но все равно не могут меня понять, и нити, связывающие поколения, натягиваются до предела.
– Мы тоже тебя любим, – говорит папа. – Позвони сестре. Она расстроена.
Генриетта пылесосит.
– Ноги! – кричит она мне, и я задираю ступни, чтобы она могла там пройтись.
Шторы отдернуты. Сегодня дождит, небо затянуто пеленой. Телефон полон непрочитанных сообщений от Глории. Вот уж не думала, что наступит день, когда я отключу уведомления о сообщениях от сестры, но этот год продолжает преподносить мне сюрпризы.
– Эй, – окликает Генриетта; повернувшись, я вижу у нее в руках три бутылочки. – Новые шампуни привезли – лаванда с ромашкой, жимолость и роза или жасмин с алоэ? Хочешь все три?
– А? Хорошо. Да. Спасибо, Генриетта.
– Можешь хотя бы изобразить радость, ласточка? Это самый светлый момент моего рабочего дня.
– Простите. – Я закрываю макбук и пересчитываю клеточки на носках Кью, которые сейчас на мне.
– Не обижайся, милочка, но ты самый печальный человек, которого я знаю. Я, конечно, нечасто с гостями общаюсь, но на улыбку развести умею. Особенно когда речь о новом шампуне. Эй, это же просто шутка… почти. – Генриетта выдергивает бумажный платочек из новой упаковки, которую только поставила на тумбочку, и протягивает его мне. – Опять слезы. Куда подевалась вся твоя радость?
И правда – куда? Я утираю лицо. Похоже, я произвожу то еще впечатление.
– Простите. Вся жизнь кувырком, и мне, кажется, пора домой. Обратно в Лондон.
– Ага. Я бы, наверное, тоже рыдала, если бы мне пришлось туда вернуться. – Генриетта встречается со мной взглядом и широко улыбается.
Я усмехаюсь в свой бумажный платочек.
– Вряд ли дома так уж плохо, а? – Генриетта относит шампунь в ванную и начинает протирать мебель полирующим средством с лимонным ароматом.
– Все сложно.
– Сложнее, чем торчать здесь одной на сносях? – Она замечает мое выражение. – Прости, ласточка. Я ничего дурного не имела в виду.
– Нет, вы правы. Я думала, может быть, справлюсь сама. Здесь.
– Того парня, что этот камушек тебе подарил, больше рядом нет? – Генриетта кивает на мое обручальное кольцо.
Я качаю головой.
– Ну, может, ты и правда справишься. Все эти ночные кормления, срыгивания, и дети иногда какаются с такой силой, аж до макушки долетает. А еще бывают колики и странная сыпь, невозможно сходить в душ или поспать, если ребенок не спит. А еще надо дом найти, и работу, и за продуктами ходить, даже когда лодыжки отекают так, что становятся втрое толще обычного. – Генриетта на секунду прекращает работу и бросает на меня многозначительный взгляд.
– Ясно. Толку от меня будет мало.
– Будет-будет. Но никто не ввязывается в это в одиночку, если только совсем не прижмет.
Несколько недель назад я не могла добраться до ванной без посторонней помощи. Каждую ночь засыпала под звук маминых молитв. Просыпалась и видела Нейта или Би. Меня поддерживали, не прикасаясь ко мне, когда я в этом нуждалась. А иногда чьи-то крепкие руки
