Другая ветвь - Еспер Вун-Сун

всех воображаемых опасностях, с которыми в детстве была связана прогулка по городу. Если наступишь на один из красно-коричневых булыжников, это принесет несчастье. Если пересечь тень в форме креста, то в течение двух дней смертельно заболеешь. Если пройдешь мимо вон того дома, не сложив молитвенно руки, то навсегда исчезнешь. «Кто на самом деле насочинял все то, что непременно плохо закончится? А как насчет того, что все может закончиться хорошо?» — думает она и громко топает, прогоняя суеверия по пути домой после работы — в домишко на заднем дворе на улице Святой Анны. Она любопытна и внимательна, как никогда прежде. Она видит город глазами Саня: улицы и переулки открываются ей в новом свете, и внезапно все становится невероятно значимым. Перекрывающие друг друга пластинки черепицы, звуки музыки, тени, движущиеся в танцевальном зале, отблески фонарей на брусчатке площади Хойбро, которую после рыночного дня метут бедняки из работного дома. Они трудятся не поднимая головы, но и она никогда не поднимала взгляда, проходя мимо них. Она всегда боялась этих людей в старой военной форме. А теперь спокойно разглядывает их глазами Саня. Она вбирает в себя Копенгаген, словно это город, в котором она оказалась впервые в жизни.

Ее взгляд через миндалевидные глаза Саня, уверенная походка, чувство неуязвимости — все вместе это вселяет в нее веру в то, что еще не поздно убедить Даниэльсенов в правильности своего решения. Она сможет все им объяснить, и они примут Саня в качестве будущего зятя.

Трамвай номер два, идущий в Вальбю, стоит прямо перед ней на остановке на Слотхольмсгаде. Ингеборг принимает это за добрый знак и садится в него. Выходит на Вестер Вольгаде и спешит пересесть на линию Нерребро. В памяти встает день, когда она с сестрами и братьями собирала ягоды в заброшенном садоводстве неподалеку от Тагенсвай. Что-то в том, как солнечный свет падал через завесу листьев, как жужжали пчелы, как общались с ней другие дети, заставило ее в тот день почувствовать себя частью чего-то большего. И теперь, в трамвае, она держится за это чувство, чтобы укрепить веру в то, что она поступает правильно, направляясь на Ранцаусгаде.

Ингеборг выходит из трамвая, помахивая ведром с крысиным ядом. В другой руке она держит хлеб. Мысленно она уже видит их всех за длинным столом на пикнике в парке Дюрехавен, а Сань сидит во главе стола в качестве почетного гостя.

Когда она подходит к синей двери, сперва ей кажется, что какой-то пьянчужка отсыпается у стены здания. Потом ее сердце начинает бешено колотиться. Она ставит ведро на землю, кладет рядом хлеб и осторожно подходит ближе, хотя уже поняла, что кучка тряпья состоит исключительно из вещей, принадлежащих ей, Ингеборг Даниэльсен. Она ни к чему не прикасается — просто переводит взгляд с одеяла на тазик для умывания, с книг и вырезанных из бумаги ангелов, почти расползшихся от влаги, на платье, которое ей подарили в апреле на девятнадцатый день рождения. Платье, все покрытое пятнами, брошено поверх ее старых зимних сапог. Сколько времени это лежит тут? Они что, освободили ее каморку, как только она вышла из дома вслед за китайцем? Почему никто не украл ничего ценного? Неужели Даниэльевны рассказали всем, что произошло, и теперь вещи лежат нетронутыми, словно принадлежали прокаженному? Ингеборг чувствует пустоту внутри, словно ее тело выпотрошили, вынув все органы. Но тут она замечает, как на вымазанном в земле платье что-то посверкивает, отражая свет. Стеклянная бусина. Любимая, янтарная, которую взял Петер, выкинув все остальные в заброшенный колодец.

Ингеборг подбирает бусину — единственную из всей кучи, поднимает ведро, берет хлеб под мышку, поворачивается и идет прочь. Доходит до угла Скуттегаде и тут останавливается с бусиной в руке. Удивленно поднимает взгляд и говорит сама себе:

— Оно того стоило. Теперь я понимаю то, что называют жизнью.

Ингеборг раскрывает ладонь и выпускает бусину. Она ожидает, что стеклянный шарик разобьется, ударившись о брусчатку, но вместо этого он высоко подскакивает в воздух, словно кузнечик, ярко сверкает на солнце и падает в водосточную канаву. Блестит теперь в черном иле на дне, слово жемчужина.

Она сходит с трамвая номер два у Торвегаде с высоко поднятой головой, не глядя по сторонам, прогнав все мысли. На глаза ей попадается молодой хорошо одетый человек, бегущий в сторону моста Книплельсбро. Он придерживает на бегу шляпу, полы его пальто развеваются за спиной, словно вымпелы. Интересно, куда он так торопится? Одна мысль все же продолжает крутиться в голове, и эта мысль заставляет ее вспомнить янтарную бусину, которой она когда-то так дорожила.

Зачем? Зачем заглядывать вперед дальше, чем на один день?

***

В подпольной пивоварне на улице Святой Анны больше нет пива — остались только крысы и сладковатый запах. Узкое окошко не открывается, но Ингеборг широко распахивает дверь во двор. Выметает крысиные экскременты и распределяет яд вдоль стены, словно ребенок, рисующий грани цы своего мира мелком.

Потом она долго и тщательно отмывает ведро холодной водой из колодца и моется сама в чистой воде. Она дважды вытирает руки, прежде чем нарезать хлеб и положить его на кусок пекарской бумаги. Садится на соломенный матрас на полу, подогнув под себя ноги и выпрямив спину. Бьют колокола на церкви Спасителя. Она не испытывает страха — скорее предвкушает возможное счастье, прячущееся в тенях домика.

Она ждет Саня.

41

Сань пережил еще один день в Тиволи. Он поднимает взгляд. Посетителей больше нет, остались только китайцы. Многим гостям недостаточно просто смотреть. Они хотят прикоснуться к чему-то китайскому. Сань давно уже взял за правило класть три бруска туши на дальний угол стола, чтобы самые смелые могли взять их в руки, рассмотреть надписи и печати на них, вместо того чтобы трогать самого Саня, кисточки или бумагу.

Он стирает с брусков жирные отпечатки пальцев. Затем кладет нефритово-зеленую тушечницу в кожаный футляр так, чтобы она не терлась о чашечку для мытья кистей, укладывает кисти на ширину пальца друг от друга и наконец сворачивает футляр в трубочку. Идет в барак и засовывает его под одеяло в голове матраса. Возвращается за квадратным столиком, заносит и его под крышу. Когда он наклоняется и ставит столик у окна, где-то чуть ниже пупка чувствует укол боли.

Сань ни словом не перемолвился с Хуаном Цзюем со дня нападения на Ляня; в тот день он все-таки перелез через ограду и пошел разыскивать Ингеборг. Очевидно, что его здесь терпят.

Почему