Другая ветвь - Еспер Вун-Сун
Сань закрывает глаза, как тот мальчик, что сидел с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к маминому платью, и кончает в Ингеборг со сдавленным криком.
Ингеборг лежит, положив голову ему на грудь. Ее пальцы теребят его косичку, и он чувствует боком грубую ткань ее повязки. Откуда-то доносится женский крик, брешет не переставая собака. Они находятся по другую сторону моста, на котором встретились в первый раз. Сань узнал суда, стены пакгаузов и два шпиля — он видел их, когда пароход с китайцами подходил к Копенгагену. Ближайший из шпилей, тот, что над церковью, увенчан позолоченным шаром. Другой, похожий на извивающегося дракона, — над длинным величественным зданием, вокруг которого было полно мужчин в черном с цилиндрами на головах. Квартал вблизи порта выглядел бедным, но весь город был полон резких контрастов богатства и нищеты.
Сань рассматривает свою руку, лежащую на ее бедре, и тень, которую она отбрасывает. Тень слабая — в этой каморке единственное узкое окошко под потолком.
Ему хочется зажечь свечу и в то же время нет желания шевелиться. Из того, что сказала Ингеборг, он понял, что в домике когда-то была подпольная пивоварня. На косяке заметны царапины от бочек, а часть пива, вероятно, до сих пор хранится в соседнем хлеву. Воздух тяжелый и холодный, и Сань дышит с трудом. Он все еще отдувается, но дыхание Ингеборг выровнялось. Она молчит; словно все что нужно уже сказано, но Сань ощущает беспокойство. Растет желание объясниться и получить объяснения. Он не знает, с чего и как начать, и вместо этого чувствует, как снова твердеет там, внизу. Она солгала ему, как и предупреждал Хуан Цзюй: датчанки лгут. Ее семья не хочет его знать. Но разве он сам не солгал ей? Во всем?
— Твоя семья не хочет меня видеть, — говорит он.
— Неправда, — отвечает она. — Они не хотят видеть меня. Она повторяет слово, которое он слышал от нее уже много раз, и спрашивает:
— Что значит невредимый?
— Не мертвый, — говорит она и берет в рот его косичку. Сань закрывает глаза и снова открывает.
— Опасность должна грозить мне. Не тебе.
Он говорит на смеси английского и датского, не уверенный, что Ингеборг его понимает. Но она выпускает косичку изо рта, целует его лицо ото лба до подбородка и говорит:
— Я никогда не была более уверена в чем-то.
Тут они слышат шум над головами, и оба вздрагивают. Кажется, что по крыше пробежало какое-то крупное животное. Они слышат грохот, плеск и наконец понимают, что происходит. Когда кто-то выбрасывает мусор с верхних этажей или выплескивает в окно помои из ведра, все это скользит вниз по крыше, переваливается через стреху, падает на их домишко и оказывается под дверью. С крыши стекают капли. Потом они чувствуют вонь. Кто-то хлопает дверью уборной. Несколько туалетов также находятся в паре метров от их двери.
— Давай тут жить, — говорит Ингеборг.
— Тут?
Она целует его шею. Сань делает вдох через рот.
— А тот человек знает, что я здесь?
— Нет.
— Но что, если узнает?
— Ничего не делай. Он подумает, что ты покупатель.
— Копатель?
— Покупатель.
— Что значит покупатель?
— Тот, кто платит за что-то.
40
— Я буду работать дополнительно два часа в неделю, — говорит Ингеборг. — По вторникам, четвергам и субботам буду чистить большую печь. И так весь следующий месяц. Потом буду работать дополнительно час в неделю и чистить печь два раза в неделю. Это при условии, что мне можно будет брать домой хлеб. И цинковое ведро.
— Ведро?
Мастер-пекарь Хольм, сидящий в задней комнате булочной придворного пекаря Ольсена, поднимает на нее взгляд.
— Иногда люди просят самые странные вещи, — говорит Ингеборг и задерживает дыхание.
Обычно даже подмастерья не смеют беспокоить Хольма, когда он усаживается в узкой задней комнатке с бухгалтерией или стаканчиком шнапса. Его кустистые брови над вечно красными глазами побелели от муки. Ингеборг вытягивает вперед открытые ладони с чуть согнутыми пальцами.
— Эти руки не слишком красивы, но они могут и умеют работать, уж поверьте.
Хольм не отвечает. Кажется, он вот-вот задремлет.
— Еще я возьму три чашки крысиного яда, положу в ведро.
— Ха! — восклицает Хольм и покачивается на табуретке. — Хочешь кого-то убить?
— Да, пару-тройку, — признается Ингеборг. — Но для этого будет достаточно и острого хлебного ножа. А крысы слишком юркие.
Кадык мастера-пекаря движется вверх-вниз, будто копируя одного из мохнатых грызунов. Он трясет головой, прежде чем раздраженно кивнуть. Ингеборг чувствует, что ладони стали влажными от пота, когда она поворачивается и закрывает за собой дверь. Она сохранила за собой место, отработает прогулы и заработает достаточно, чтобы прожить в Кристиансхавне. Она довольно отмечает, что ее походка все еще сохраняет уверенность, которую она чувствовала, когда встала с матраса в домишке на улице Святой Анны.
Кажется, даже Генриетта заметила, что Ингеборг изменилась. Генриетта, помолвленная с тупым как пробка Эдвардом. После того как Ингеборг назвала его тупым как пробка, Генриетта с ней не разговаривала. Разыгрывала обиженное достоинство, но теперь любопытство одержало верх.
— Что тебе было нужно от Хольма?
— Он хотел пригласить нас на ужин.
— Так ты… — Глаза Генриетты расширились. Ингеборг чувствует, что напарнице уже не терпится передать каждое слово тупому как пробка Эдварду и любому другому, кто захочет ее слушать.
— Да, мы вместе. Помолвлены.
— Ты уедешь в Китай?
— Возможно, — отвечает Ингеборг и отворачивается.
Стена жара встречает ее, когда она открывает печь. А когда она думает о том, что скоро коснется Саня, внутри разгорается другой огонь. Да, она солгала ему. Несколько раз сказала, что ее семья хочет с ним познакомиться. Сказала, что в Дании положено ждать три месяца, прежде чем представить своего парня семье. Сказала, что они уже называют его китайским зятем. Да, это ложь. Но в эту ложь она верила больше Саня. До цинкового ведра и трех чашек крысиного яда.
Ингеборг думает о
