Молчаливые сердца - Софи Таль Мен
Обеспокоенный Педро следил глазами за ее указательным пальцем, скользящим по экрану. И почему он не чистил телефон регулярно? В начале списка были только имена женщин. Некоторых он успел забыть, и это его немного смущало.
– Шанталь? – спросила она, и он хмуро покачал головой. – Кристина? – Та же реакция. – Коринна. – То же самое. – Парикмахер… – Нет, и она двинулась дальше. – Теннис, тоже не подойдет, даже если они смогут предоставить нам какие-то сведения. Но я все равно оставлю этот номер на потом, если вы не против… Смотри-ка, какая-то Сара Виаль! Я знакома с одной Сарой Виаль, – удивилась невролог.
Педро вытаращил глаза. Он не думал, что они могут ее знать. Все-таки это очень большая больница.
– Это та Сара, которая работала медсестрой в нашем отделении? – спросила Клементина.
– Она теперь в ревматологии? – продолжила врач.
Слабо улыбнувшись, больной подтвердил.
– Как тесен мир! Она моя близкая приятельница! И ваша родственница?
Он сощурился.
– Разрешите ей позвонить и предупредить?
– Странное совпадение, – прокомментировала Клементина.
То же самое пришло в голову Педро. Потому что это была именно она. Последнее имя в списке. Последнее, которое вполне могло бы быть первым. Единственный человек, на которого он мог сегодня рассчитывать. Сара.
Глава 4
Томаш мог часами стоять на балконе, опершись на перила с красивыми завитками кованого железа. Стоять и смотреть сверху на охряные лиссабонские крыши. Он часто радовался тому, что ему достался один из самых красивых видов столицы – справа стены замка Святого Георгия, по прямой – молочно-белая колокольня церкви Санта Лузия с флюгером, указывающим на реку. Голубизна неба напоминала ему о родной Бретани и скользящих по синей воде парусниках. А еще насыщенный йодом воздух Атлантики. Он любил со своего наблюдательного пункта вслушиваться в звуки улицы. Взрывы смеха, шаги на мощеном тротуаре, разговоры, иногда возбужденные, на террасе расположенного внизу ресторана. Ему нравились запахи, долетающие до него. Запахи кухни. В определенные часы – жаренной в масле еды, в другие – кофе; когда соседка вывешивала на просушку выстиранные платья – чистой одежды; плюс ароматы, которые ему не удавалось определить: сладкий уличный букет. Именно тогда к писателю приходило вдохновение. В моменты меланхолии и томной неги, благотворных для воображения. Такую власть над Томашем имел Лиссабон. Почему он никогда не писал по-французски? У него не было внятного ответа на этот вопрос. Идеи неожиданно рождались в голове на португальском, не требуя перевода. Как если бы слова двух языков звучали для него по-разному и португальские стимулировали его творческие способности.
На следующий день после приезда он назначил издательнице встречу в бистро в двух шагах от своего дома, в самом сердце квартала Моурария. Они всегда садились за один и тот же столик на маленькой тенистой площади, под большим деревом со стволом, укутанным шерстью. Разноцветное вязаное полотнище делало его похожим на гиганта с карнавала. Томаш пришел первым и заказал крепкий кофе и чай с мятой для Леонор, любившей пить его остывшим. За время их общения он успел запомнить ее привычки. В частности, привычку опаздывать, приходить, запыхавшись, с выражением паники на лице. В первый раз он забеспокоился, подумав, что ей пришлось убегать от какого-то извращенца. Теперь же ее традиционное появление его забавляло.
– Извини, – вздохнула она, плюхаясь на стул. – Трамвай был битком набит… Пришлось ждать следующего.
Томаш наклонился и чмокнул ее, отодвинув чайник с чаем, который она едва не опрокинула.
– Как дела, Леонор?
Ее губы сложились в покорную улыбку человека, который не хочет врать, будто все в порядке, или жаловаться на свои проблемы. Она поспешно сменила тему:
– Я узнала, что ты взял перевод. Занудство на сто страниц о… грибах. Разве ты не должен сосредоточиться на новом романе?
– Извини мой прагматизм, но мне нужно выплачивать кредит за квартиру. При всех хвалебных рецензиях на первый роман он не может меня прокормить.
Красавица-брюнетка небрежно махнула рукой, дескать, не стоит нервничать.
– Прости… Но ты только что прислал мне первую главу, и я удивилась, что ты делаешь две работы одновременно.
– Перевод не занял много времени, я сдал его вчера и сразу взялся за эту историю. Меня к ней так и тянуло! Ты успела прочесть?
Леонор помолчала, делая мелкие глотки чая, а потом ответила с гримаской сомнения:
– Должна признаться, меня сбила с толку смена жанра.
– Тебе не понравилось?
– Не в этом дело… Я просто удивилась. Ты уверен, что хочешь попробовать себя в триллере?
– Хочется жестокости. Трэша!
– Что ж, сцена бойни в стрип-клубе – мощное начало…
– Мне скучно, понимаешь? Хочется перемен.
– В жизни или в писательстве?
Вопрос удивил Томаша. Он не смотрел на это под таким углом, но подумав, решил, что она скорее права. Ничто не мешало ему обратиться к новому литературному жанру, а вот сменить образ жизни будет затруднительно. Продолжит ли он поездки из Франции в Португалию и обратно? В самом начале он считал свой жизненный уклад привилегией, залогом полной независимости, но постепенно он все больше его напрягал. Мешал налаживать отношения, планировать будущее, даже, возможно, добиваться счастья. Томаш сомневался в том, что когда-нибудь будет счастлив. Такое состояние всегда казалось ему недостижимым, а если и доступным, то другим, а не ему. Ему никогда не хотелось создать семью, не хотелось окончательно остепениться. Но временами он был готов признать, что одиночество его грызет. Как и досадное ощущение, что он существует в отрыве от остального мира.
– Хочу тебя удивить, – добавил он уже не так весело и отводя взгляд.
Леонор не были известны некоторые детали его жизни, те, что имели отношение к детству и живущей во Франции семье, но она хорошо знала своего автора и легко считывала настроение Томаша. За два года издательница стала его близкой подругой, с которой он многим делился. Единственной женщиной, в отношениях с которой не было двусмысленности или желания соблазнить. Ему нравилась ее выразительная жестикуляция, порой заменяющая слова, торопливые движения ладоней, как если бы ей оставалось жить несколько секунд. Даже во взгляде, останавливающемся на нем, было напряжение окончательного прощания. Их беседы часто, если не всегда, выходили за рамки профессиональных вопросов, но, когда он рассказывал ей о своем романе, она погружалась в него так, словно сама была частью истории. Умела вникнуть в психологию персонажей, оценить связь между ними и никогда не жалела толковых советов. Однажды она послужит Томашу прообразом для одного из героев нового романа, в этом он был уверен. Он превратит блестящую сорокалетнюю женщину с повышенной чувствительностью и
