Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели
– Во-первых, я что – твоя подружка? – уточнила она. – Oya, pua n'ebe à![13] Вставай, я сказала! Никто не разрешал тебе валяться на полу в форме, за которую заплатили мы с отцом, и заявлять, что я желаю тебе несчастья. Что у тебя там за беды такие?
Проблема в том, что вы не можете просто взять и рассказать своим африканским родителям о школьных невзгодах. Ма и папа надрывались, чтобы дать нам лучшее образование, и плохо отзываться о Сент-Джуде было бы все равно что высмеивать их старания, выступать в роли неблагодарного отпрыска. Родители считали, что в Сент-Джуде не будет проблем, типичных для государственных школ. Они ошибались – разница была лишь в том, что травили меня детки с чопорным акцентом и двойными фамилиями. И я знала, чем заканчивается подобное. Нам устроят встречу с учителем, но ничего не изменится, только папа станет хмурым, а мама впадет в истерику, готовясь излить на окружающих праведный гнев, какой охватывает любую разъяренную родительницу, которой хоть раз доводилось вступаться за своих детей. Поэтому рот я держала на замке.
– Иди книги свои читай, и чтобы я больше ни звука от тебя сегодня не слышала. – Ма насупилась, но все же потрепала мою кудрявую голову, когда я поверженно поплелась вон из кухни.
Глория пыталась научить меня давать сдачи, но мои жалкие попытки бесили ее и изнуряли меня, поэтому я проводила свободное время либо с немногочисленными друзьями, либо скрываясь в библиотеке у мисс Коллинс, невозмутимой библиотекарши, а та снабжала меня книгами, для которых технически я была все еще слишком юна. Как только я обнаружила, что книг и компьютеров мне вполне достаточно для счастья, на меня снизошел пубертат и одарил парой пышных бедер, а также скачком роста в пятнадцать сантиметров, чтобы сбалансировать их ширину. Внезапно я стала обладательницей сисек – может, и не столь внушительных, как у Глории, но все же достаточно свободно колыхавшихся под школьными рубашками, поэтому сестра притащила меня к матери и потребовала купить мне лифчик на косточках.
– Ма, ну это уже порнография какая-то, – прошипела она, показав на мою грудь. – Сделай что-нибудь.
Это было несправедливо. Я не знала, как обращаться со всем этим телом – его было слишком много. Мужские взгляды были мне непривычны, хотелось стать невидимкой, чтобы меня не замечали и не донимали. Как и Глория, я открыла для себя труды по черному феминизму, чему сестра очень обрадовалась, поскольку считала, что я должна использовать свою роскошную задницу, чтобы мотать нервы юным представителям мужского рода.
– Тебе надо вступить в команду по хоккею с мячом, – заявила Глория по указке тренера, который тоже обратил внимание на мой новый рост и окрепшие бедра.
– Что? Нет. – Одна лишь мысль о том, что зрители будут пялиться на мой зад, мечущийся по хоккейной площадке, приближала меня к сердечному приступу.
– Это весело. Можно лупить других, и тебе ничего за это не будет, – сообщила Глория, великолепно изображая психопатку.
– Нет.
– У Маркуса Рейнса тренировки по регби в то же время.
А вот это меня привлекло. Кареглазый Маркус Рейнс был объектом вожделения для всех девчонок возрастом от одиннадцати до семнадцати лет. Глория с отвращением отметила мой интерес.
– Я пошутила. Даже думать о нем забудь, – предостерегла она меня, когда мы ждали у школьных ворот, пока очередная наша «тетушка» подъедет с Нейтом на заднем сиденье и отвезет нас домой. Но мудрые слова Глории, как это обычно бывает, слетели с ее губ к моим новообретенным косам, соскользнули с них и рассеялись в пыли у нас под ногами, пока мы забирались в машину.
В итоге от интрижки с Маркусом меня удержала исключительно собственная застенчивость в сочетании с мучительной неловкостью, которую я прикрывала автобиографиями великих женщин, рекомендованными мисс Коллинс.
К чему я все это веду: в девятнадцать лет я была совершенно не готова к встрече с Квентином. Я поступила в Королевский колледж изучать английскую литературу и цифровые медиа (что смогла позволить себе без всяких угрызений совести, поскольку Глория совершила переворот с подвыподвертом и поступила на юридический факультет Оксфорда) и соединила свою любовь к книгам с талантом к работе в программах «Адоб». До Квентина моя университетская жизнь состояла из сомнительных нарядов, вечеров, проведенных за чтением Достоевского при свете ночника (потому что я была идиоткой, считавшей, что это романтично, тогда как на самом деле это спровоцировало ухудшение моего ныне паршивого зрения), и осознания, что я могу тусоваться до четырех утра без всяких последствий, не считая разве что неизбежной борьбы с сонливостью во время лекций. Грани разумного были призрачны и легко раздвигались с помощью смекалки и определенного количества порций хмельной отваги. Я по-прежнему была застенчива, по-прежнему комплексовала из-за того, как выгляжу со спины, зато владела обширным словарным запасом и доступом к дешевым шотам в студенческом клубе. Казалось, возможно все.
Неуклюжий первый секс у меня случился с парнем по имени Дейн, который ощупывал мою грудь своими большими ладонями так, будто хотел запечатлеть в памяти отпечаток моего бюста. Я некоторое время без особого энтузиазма встречалась с ним, поскольку для меня, хронической одиночки, секс не был частью повседневности. Я даже полюбила обычай Дейна заявляться по пятницам в мою комнату в общаге и делать вид, что ему интересно слушать, как я болтаю о прошедшей неделе, пока подстригаю ему волосы. В универе я перекроила себя настолько, насколько смогла. Стала носить косы до задницы, начала материться. Попыталась (безуспешно) пристраститься к пьянству, которым вроде как отличаются студенты. Завела манеру оперировать фразой «патриархальный гнет» и подружилась с компанией радикальных феминисток, которые взяли меня в свою команду для участия в дебатах.
Я не была готова к встрече с Кью. Он был отнюдь не тем, кому следовало возникнуть на моем пути.
В день, когда мы познакомились, я вышла из своей комнаты, где все еще спал Дейн, и отправилась в «Теско» за пополнением запасов чизкейка и дешевой лазаньи, составлявших мой рацион, когда заканчивалась еда, которую во время визитов домой выдавала мне Ма.
Одно лишь то, что Кью подкатил ко мне, тут же пробудило
