Праведные убийцы - Инго Шульце
Он отрезал кусок гугельхупфа кухонным ножом и, придерживая между лезвием и кончиками пальцев, переложил на мою тарелку.
— Мне нет нужды рассказывать вам о своей жизни. Но вам не стоит мучить себя понапрасну. Что было между мной и Лизой, то прошло, раз и навсегда. С сегодняшнего дня ваши проблемы в прошлом.
Себе на тарелку он положил еще больший кусок пирога, потер руки, снова сложил их на ручке пресса.
После продолжительного молчания я спросил, были ли они с Лизой парой по его мнению, было ли у него такое чувство.
— Чувство? Так оно и было. Объявления о принятых решениях лучше приберечь для праздников. Сегодня я посоветовал Лизе отправиться в Берлин, то есть переехать к вам.
Его руки неожиданно опустились, в стакане пресса забурлило, из носика брызнул кофе.
— Черт! — крикнул Паулини и рассмеялся.
Не обращая внимания на брызги на столе, он поднял блюдце с чашкой, налил себе до половины, потом мне и лишь затем долил в свою чашку. Видимо, он не хотел угощать гостя кофейной гущей.
— Если бы Лиза приняла мое предложение руки и сердца, тогда, много лет назад, — Паулини провел рукой по правому плечу, словно отбрасывая что-то назад, — если бы у нас были дети, всё было бы иначе. Но она была слишком юна, а я слишком глуп, я нарвался не на ту женщину. Мне в этом плане всегда не везло, пока я не открыл для себя девчонок, моих блудниц.
Пусть говорит. Мне было всё равно.
— Я предпочитаю говорить «девчонки», хотя сейчас повсюду только и слышно что girls. Об этом не принято говорить, но, должен признать, большинство из них я считаю достаточно примечательными. Исключения доказывают существование правил. У них можно многому научиться. Не бойтесь, я всегда был исключительно с немками, не без парочки шоколадок, но, по сути, всегда с немками — с теми, кто, как я знал, делал это из нежелания заниматься чем-то другим. Мои девчонки знали уже тогда: никаких аборигенов, черных и вообще — осторожнее с иностранцами — никаких иностранцев, только в случае крайней необходимости. Девчонки знали об этом раньше, чем кто-либо другой. Почему вы не едите?
— В последний раз мы были на «ты», принц Фогельфрай.
— А, ностальгия! Но вам не втереться ко мне в доверие. «Вы» задает любому общению определенный уровень, вы так не считаете?
Оперевшись о край стола, он широко раскрыл рот и запихал туда большой кусок. Вилки для пирога были от Лизы, из того же дюжинного набора и с той же монограммой, что и все ее столовые приборы. Она поделилась с ним? Или только на день рождения принесла?
— Я думал, — продолжил он жуя, — что с Лизой всё станет на свои места. Вот только я никогда не верил Лизе, что между вами, — его вилка метнулась от меня к пустому стулу, — платоническая связь. Лиза не создана для такого. Не нужно ничего говорить! В этом нет ничего такого. Главное — целиком отдаваться делу. Вот думать о ком-то другом во время секса — это непорядок. Но говорить об этом вслух дураков нет. Не делайте вид, будто я испортил вам аппетит. Между мной и Лизой всё кончено. Всё в прошлом. И я сильно подозреваю, — продолжил он, но замолчал, во рту оказался слишком большой кусок.
Вместо этого он поднял вилку, словно давая понять, что сейчас продолжит. Он жевал, опустив голову, и бесцельно ковырялся в тарелке. Как вообще Лиза могла выносить его во время приема пищи, она что — меню держит перед собой, как певица ноты?
— Это гениально, когда глазурь, там же лимона много, не так ли? Если слой такой толстый. Тесто может быть не сладким, но глазурь…
Он рассмеялся, будто вспомнив забавный случай. Я отодвинул стул, чтобы уйти. Дело было не только в Лизе. Мой рассказ тоже как-то развалился.
— Прошу. Не будьте ребенком. Когда нам еще удастся поговорить? Вы ведь и сами знаете, что это не так больно, как вам сейчас кажется. Я веду к другому.
Он снова вонзил вилку в пирог.
— Ну?
— Лиза сделала пару намеков. Вы пишете обо мне? И довольно много, судя по всему?
— Лиза?
— Кто же еще? Вы, должно быть, по всем правилам искусства вымотали Лизе душу своими расспросами. Почему вы ко мне не пришли? Испугались?
Он ненадолго поднял взгляд, в уголках губ мелькнула улыбка. Он наслаждался тем, что застал меня врасплох.
— Я считаю это наглостью, — сказал Паулини. — О, нам нужно его выпить, пока совсем не остыл.
Он налил молока в кофе, обхватил чашку большим и указательным пальцами и чокнулся со мной. Я тоже выпил.
— О чем вы вообще думаете? Можно ли опуститься ниже человека, который затеял нечто подобное? Можете ли вы представить, что я, которого принесут в жертву вашему искусству, возьму нож вроде этого и засажу его вам куда-нибудь? А какое зло вы причините Лизе?
— Думаете, я смог бы написать о вас что-то плохое?
— Речь не об этом. Речь о том, что вы вообще обо мне пишете. Что вы пытаетесь мне что-то навязать…
— Всё совсем не так, как вы думаете.
На мгновение я действительно испугался, что он может совершить нечто глупое.
— Не так, как я думаю? — Паулини рассмеялся. — Всё точно так, как я думаю, и вы тут ни при чем и ничего поделать с этим не сможете. И определенно точно я не стану читать вашу писанину. Это именно то, чего вы хотите, — чтобы вас читали. Это именно то, о чем мы всегда говорим, ваша наглость втягивать нас в ваши разговоры, окружать нас своими суждениями, запирать на арене, где мы вынуждены сражаться. Morituri te salutant! Нет, господин писатель, мы в этом больше не участвуем.
Паулини встал, взялся за спинку стула, развернул его и поставил между ног, разместив спинку перед собой. Выглядело как отрепетированный трюк.
— Итак, — положил он руки на спинку, — я опущу предысторию, иначе пришлось бы наговорить вам много грубостей, шаг за шагом: предательство вашего происхождения, ваших друзей и покровителей, интеллектуальной среды и так далее и тому подобное — всего того, как Лиза не уставала повторять, что для вас важно. Я не знаю, как много вы еще хотите написать обо мне или уже написали, вы безусловно прилежны
