Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели
Солнце закатывается за мыс Брадда-Хэд, лицо вконец заледенело после часов, проведенных на ветреном пляже. За мной приезжает Сэмюэль. Он бросает на меня взгляд и накрывает пол машины газетой, чтобы не пришлось снимать обувь перед тем, как забраться внутрь. Выкручивает отопление на полную, хотя его никто не просит. Я сижу на заднем сиденье машины Сэмюэля и думаю, что существовал Квентин, который принадлежал мне, и Квентин, который принадлежал всем остальным, – работы последнего трогают людей за душу так, как никогда не трогали меня, и я им завидую. Существовали такие версии Квентина, о которых я даже не подозревала. Мои родные оказались правы; теперь я понимаю, что привела меня сюда их правота – и Аспен. А еще я думаю, что под всей этой болью и неверием кроется узнаваемая тень облегчения, ведь человек, которого я любила больше жизни, никогда не устанет от меня и не найдет себе кого-то получше – чего он заслуживал. Нет больше бесчисленных шансов его разочаровать. Я всегда знала, что однажды Кью бросит меня. Просто не догадывалась, что он бросит всех сразу.
22
Я не могу согреться. Если бы вы наблюдали за моими перемещениями в записи тепловизора, как в «Медицинском детективе», то увидели бы, что тепло начало покидать мое тело где-то рядом с бухтой Порт-Ирин, вытекало из меня всю дорогу обратно в такси Сэмюэля, а последние его капли остались на перилах лифта в отеле, в которые я вцепилась, чтобы не упасть. Я обложилась покрывалами, но все равно трясусь – в ход пошли даже дополнительные одеяла, те, что обычно хранятся в шкафах, ну, знаете, такие бежевые, немного колючие. Я надеваю сначала свою одежду, затем вещи Квентина, закутываюсь как капуста во все, что есть, но конечности по-прежнему дрожат. Пожалуйста, шепчу я пустой комнате, пожалуйста, хватит. Я провожу так целый день и лишь раз выбираюсь в ресторан, где чашку за чашкой пью обжигающий малиновый чай, и любопытство других посетителей волочится за мной словно хвост.
На второй день я выкручиваю термостат на максимум, захожу в душ и прибавляю температуру воды до тех пор, пока она не превращается в почти кипяток. Пересчитываю плитку, пока не прекращаю всхлипывать, – тысяча сто тридцать два квадратика. Отсутствие Кью похоже на путь сквозь лабиринт, пронизанный растяжками, и я постоянно спотыкаюсь об них, разбивая вдребезги всю решимость, которую успела скопить. Генриетта находит меня, трясущуюся, на полу в ванной. Она окидывает оценивающим взглядом гусиную кожу на моих бедрах и уходит. Я уверена: ей платят слишком мало, чтобы разбираться с подобными постояльцами. Когда за ней захлопывается дверь, я закрываю глаза, но через пару секунд снова распахиваю.
Генриетта накидывает мне на плечи банный халат.
– Ты опять забыла про «Не беспокоить», – говорит она. – Давай-ка попробуем встать, ласточка. – И помогает мне подняться; мои колени стучат друг об друга, белье и стыд сползли до лодыжек. Комната идет кругом, хватка Генриетты становится крепче. – Осторожно. Я чувствую, как от тебя жар исходит, милая. Вот, подержись-ка за раковину секундочку, а я звякну вниз, чтобы ибупрофен принесли.
Она уже в дверях, и тут я вспоминаю.
– Мне нельзя. Я беременна.
– Ты – что?
– Я…
Генриетта сдавливает себе переносицу.
– Я услышала.
Я знаю, как выглядит женщина, которая борется с собой, которая оказывается перед шлагбаумом здравого смысла, но все-таки решает нагнуться и пройти под ним. Генриетта приподнимает полы моего халата – руки у нее красные, кожа потрескалась от чистящих средств – наклоняется и разглядывает внутреннюю сторону моих бедер.
– Эй! Что это вы…
– Я захожу сюда, а ты на полу. Вся горишь. Еле на ногах держишься. А потом заявляешь, что беременна. Тут уже не до скромности, деточка. Я только что видела твои соски, и не знаю насчет тебя, но я этой работой дорожу, и если ты тут выкинешь на полу в ванной – для меня это будет билет в один конец в страну безработицы. – Она снова разглядывает мои бедра. – Крови нет.
– Крови нет, – тупо повторяю я.
Генриетта помогает мне забраться в постель. Подтыкает одеяла, но, одумавшись, отступает.
– Я… Послушай, у тебя есть кому позвонить? Врачу какому, может?
– Зачем?
– Зачем? Ради ребенка – вот зачем. Что тут вообще происходит? Наркотики?
Генриетта провела здесь слишком много времени и стала очередной жертвой циклона, то бишь моего горя. Она заслуживает пощады.
– Не наркотики. – Ну, больше нет. – У меня все нормально. Подмерзла на пляже, наверное, надо просто пропотеть.
– Мне не сложно позвонить кому-нибудь, если хочешь. – Генриетта поправляет уголок покрывала – профессиональный рефлекс. – У тебя тут телефон жужжит как ненормальный. Кто-то по фамилии Аспид?
– Да, я… Не волнуйтесь. У меня все хорошо. Правда. Я в норме. Отосплюсь и все.
Я многого не знаю об этом мире, но точно знаю одно: чтобы сложить полотенце и отнести ящик с промышленным средством для мытья унитазов к тележке горничной, явно нужно меньше двенадцати минут. Я в очередной раз врываюсь в чужую жизнь – всклокоченный смерч, несущий раздор. Я зажмуриваюсь и не открываю глаза до тех пор, пока не слышу звук закрывшейся двери и приглушенный скрип тележки Генриетты, удаляющейся прочь по коридору.
Кью не подозревал, до чего губительный эффект окажет его дезертирство из жизни; не сознавал охват и глубину своей смерти. Сейсмический сдвиг, что продолжает затрагивать жизни людей, не имевших к нему никакого отношения, с которыми он никоим образом не связан. Квентин, сделавший мне ребенка, а затем самоустранившийся худшим из возможных способов – когда не подашь на алименты и не вызовешь ответчика в суд, – не догадывался, что здесь оставляет и как далеко разойдется рябь от его отсутствия. Даже я не догадывалась. Но пока Генриетта читала нотацию о вероятности
