Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Древний чайный гриб под бурой марлей, густонаселённой дрозофилами, был в своём праве, единолично царствуя на территории Лизаветиного стола. Однако уличить их в многолетней связи не составляло труда и не вдаваясь в подробности кухонной топографии. Достаточно было взглянуть на её многослойные туалеты, составленные из обтрёпанных лоскутов всех представимых оттенков земельной гаммы.
Со своим скрипучим, как у сойки, голосом, на этаже Лизавета имела проверенную репутацию склочницы. Словом, была совершенная ведьма, невнятного возраста и подозрительно неочевидных занятий. И всё же в ней был свой макабрический шарм.
Словно нарочно изматывая терпение соседей, Томильская Е.А., как значилось в приходящих на её имя квитанциях на оплату междугородних переговоров, без перерыва трепалась по телефону. В доме говорили, что она из бывших комитетских (как, впрочем, каждый третий ответственный квартиросъёмщик), но в каком именно качестве могла её особа, при таком наборе свойств и характеристик, быть востребована упомянутой организацией, было совершенно непонятно.
По мере удаления от Лизаветиной комнаты рыбная вонь стихала. Вдоль правой стены коридора толпились объятые сумраком вещи. Свет зажигался редко ввиду экономии электричества, и рассмотреть их толком Ане не удавалось. Лишняя мебель, комоды и стулья, лыжи, сломанные велосипеды, вёдра, большие бутылки, тазы, коробки и банки, между которыми взблёскивал вдруг пыльный трельяж. В комнате против него сперва была прописана молодая пара. У пары был мальчик чуть младше Ани, но на глаза он показывался нечасто: скорее всего, жил у бабушки, а может быть, в интернате. Муж Витя, загорелый и кудрявый, как цыган, но русый, с золотистыми пёрышками усов, которые тоже кудрявились, каждую субботу жарил на чугунной сковородке купаты из баранины, чад от которых выветривался из квартиры только ко вторнику. Из-под его голубой застиранной майки на лямках выглядывали синие наколки. Пил жизнерадостный Витя несильно, поскольку работал шофёром. К его очень толстой жене Марине, шатенке с красивым лицом и большими, как у коровы, глазами, раз-другой в неделю наведывалась сестра, в точности такая же, только ещё более пухлая от слёз. Муж у неё часто пропивал зарплату, и случалось, что в доме нечего было есть. Мальчик, как вскоре выяснилось, был её сыном, которого Марина брала к себе из жалости. Сестру она любила и, тоже всхлипывая, доставала из синей кастрюли варёную курицу, чтобы отрезать ей половину. Всё это продолжалось, пока однажды ночью в коридоре не произошёл переполох: кажется, кого-то принесли, натыкаясь с грохотом на притаившуюся в засаде мебель; он громко стонал. Сначала по телефону вызвали скорую, потом женским голосом прокричали истошно “умер!”. На следующее утро Аня пошла в школу, так и не узнав, кто это был, а после, заодно с бараньим духом, выветрилось из памяти и само происшествие.
Комната освободилась, и начальник ЖЭКа предложил Витрукам присвоить её в дополнение к собственной, улучшив таким образом жилищные условия. Родители отказались, чтобы не потерять очередь на квартиру, и ничейную комнату на время присвоила Аня. Пустая, она оказалась большой, неожиданно светлой и гулко отзывалась на каждый звук. В углу валялся будильник с разбитым стеклом, который можно было разобрать на шестерёнки, и целая бобина медной проволоки, видимо, забытая в суете отъезда. Через месяц в комнату подселили женщину с новым мальчиком. Женщину звали Нина. Нина носила длинный халат с большими цветами по красному полю и делала стрижку с химией, напоминавшей овечью шкуру. К ней приходил бывший муж, вежливый и тихий человек с потупленными глазами. Он всё ещё любил Нину и даже писал ей стихи, но Аня случайно подслушала, как она призналась на кухне маме, что отец мальчика болен шизофренией и чуть не зарубил их обоих топором, а врач сказал, что это наследственное, и с тех пор она очень боится за сына.
10
Коридор, завершавшийся комнатой Деда, впадал в небольшой тамбур. Справа был вход к Витрукам, а перед ним предбанник, отгороженный гобеленовыми гардинами. Его ширины хватило как раз, чтобы разместить холодильник “Бирюса”. Слева от предбанника стоял на этажерке серый телефон с трубкой, перемотанной синей изолентой. Прореха в обоях над ним прикрыта была репродукцией из “Огонька” с двумя таитянками. Аниному отцу, курившему за гардинами, приходилось выслушивать все Лизаветины разговоры. Ничего на свете Лизавета не боялась так неистово, как прозевать адресованный ей звонок, ответив на который, ленивые и мстительные соседи наврут, что её нет дома. Когда ей вдруг померещилось, что она начинает глохнуть, навязчивый страх превратился в кошмар. Сперва она придумала дежурить в коридоре, сидя в потёмках на стуле и пугая возвращавшуюся из школы Аню, но вскоре нашла идею получше – выскандалить инвалидность и на её основании поставить к себе в комнату параллельный аппарат. Смекнув, куда ветер дует, соседи решительно воспротивились, и притязания ей пришлось снизить до сигнального фонаря, который собес был готов установить ей бесплатно вне очереди и безо всяких к тому оснований, лишь бы угомонилась. С тех пор, опережая скорость звука, она в любое время успевала первой долететь до телефона и то и дело являлась из мрака в своих драпировках и огненно-рыжих трясущихся кудельках. Впрочем, случались и перерывы.
Не находя заслуженного признания по месту прописки, за его пределами Лизавета всё же имела свою долю успеха. Живя в коммуналке, где многое из того, что хотелось бы скрыть, просачивается наружу, со временем находишь специфическое удобство в том, чтобы считать, будто делишь жилплощадь с исчадием ада. Это обстоятельство довольно широко тебя оправдывает, даже возвышает в собственных глазах. Так что не приходит в голову задуматься: откуда у одинокого и нелепого существа, практично наделённого инфернальной сущностью, столько заинтересованных абонентов? В числе которых, страшно подумать, есть даже поклонники? А между тем недостатка в поклонниках у Елизаветы Александровны действительно не наблюдалось, поскольку, помимо владения искусством светской беседы, она обладала ещё и хорошо поставленным сопрано. Дома она, правда, никогда не пела, разве что одна на кухне изредка мяукала себе под нос какой-нибудь романс. Чуя постороннее присутствие, Лизавета тут же умолкала, приберегая талант для публики поблагодарнее – из круга межсезонных постояльцев курортных учреждений, куда то и дело срывалась по льготным путёвкам. Согласно доходившим до соседей слухам, в санаторных конкурсах художественной
