Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Жить с таким грузом на совести было нельзя. Мозг закипел в поисках выхода.
Деньги срочно вернуть.
Как? И кому?
Тому, у кого они были украдены.
Продавщице?! Лучше уж прыгнуть в реку с моста… И тут сошло озарение!
А ведь монетки-то – не продавщицыны…
Чьи же тогда? Кому эти деньги принадлежат?
Вот именно – Государству!
Значит, и вернуть их надо – в Государство.
В любом из его воплощений – неважно. У нас в Государстве всё общее!
Стараясь не оглядываться на киоск с мороженым, Аня свернула в сторону от проспекта и проскользнула в арку, чтобы запутать следы и незаметно выйти через другую, прямо напротив троллейбусной остановки. У перехода как раз тормозил бело-синий троллейбус. Если как следует поторопиться, можно успеть.
В течение трёх с половиной секунд немногочисленные в дневное время пассажиры троллейбуса № 39, следующего по маршруту “Киевский вокзал – Площадь Победы”, могли недоумённо наблюдать, как девочка лет десяти, без особых примет, в полушубке оттенка искусственной ёлки, стремительно влетевшая в салон, высыпала в кассу горстку мелочи и, как австралийский бумеранг, вылетела обратно – за миг до того, как захлопнулись двери.
4
Заслышав дверной звонок, Михал Николаич пускался в нелёгкий путь из своего далёка, постукивая палкой и держась за стенку. Аня за дверью переминалась с ноги на ногу от нетерпения и неловкости, происходившей не только из понятного нежелания беспокоить пожилого немощного человека, но и оттого, что лишний раз встречаться с ним лицом к лицу не очень-то хотелось. Ко всем своим бедам, Дед был туг на ухо, а после инсульта ещё и не очень понятно выговаривал некоторые слова. Простое взаимное приветствие, не говоря уж об извинениях и изъявлениях благодарности, томительно растягивалось во времени, с каждой секундой преумножая стеснённость. Кишку коридора хотелось скорее преодолеть, но двоим там было не разминуться, так что приходилось неуклюже обгонять, оставляя отзывчивого старика далеко позади, только бы добежать поскорее до освещённой площадки и, свернув направо, спрятаться за гардинами, отделявшими дверь в комнату Витруков от мест общего пользования. Или запереться в туалете, что часто не терпело отлагательства после особенно длительных ожиданий.
Санузел в коммуналке был раздельный: слева уборная, справа ванная, с полом, выстланным плиткой, горчичной в мелкую крапинку, а по краям терракотовой. Стены, сантехника, трубы – всё было в ржавых потёках, с въевшейся в трещины чернотой, неуязвимой для хлорки. Из ящика для туалетной бумаги топорщилась рваная в клочья “Правда”. Там же лежал фиолетовый коробок спичек, которые жгли от вони. Свет не включали – хватало того, что сверху проникал сквозь пыльное окно, смотревшее на кухню.
Еле живая лампочка в ванной подмаргивала сквозь плафон, полный засохших мух. Вместо задвижки болтался крючок, так что сквозь щель можно было увидеть чугунный, с оббитой эмалью, бортик, локоть и часть плеча очередного купальщика, оценив таким образом, сколько придётся ждать. В целях гигиены на дно ванны приходилось ставить деревянную решётку, чтобы, подождав, пока вода нагреется, прильнуть, наконец, сидя на корточках, к тёплой бьющей струе.
5
Деда соседи не обижали, но, ввиду безответности, все свои пакости по умолчанию сваливали на него. Сам он, вернее всего, и не знал, что служит громоотводом, так что большого вреда никому, получается, не выходило. Хозяйственных дел с ним старались по возможности не иметь, но в помощи не отказывали, хотя с повседневными нуждами он чаще всего управлялся сам, а то и другим старался помочь, как в случае с забытыми ключами. К счастью, неловкая сцена требовала стечения нескольких обстоятельств, а потому случалась не так уж и часто. Обычно и за ключом не надо было лезть под воротник, дело обходилось пятаком. Прознав об открытии Ани, взрослые затеяли вялый спор на тему смены замков, но вместо дела, сами того не заметив, внедрили его в свою ежедневную практику.
Вход в коммуналку похож был на узкий тоннель, окутанный мраком, густые клубы которого, стоило образоваться зазору, казалось, проникали на лестничную клетку, отдавая приторным рыбным душком, словно присущим самой тёмной материи. Вонь исходила из логова Лизаветы, чья дверь по левую сторону коридора, имевшего метров пятнадцать в длину, была первой из трёх. Иногда к застоялому запаху рыбы примешивался дальний отголосок Одеколона, распознаваемый Аней ещё на пороге.
Одеколон был арабский, в высоком хрустальном флаконе с квадратным сечением. В их служебной комнате он был чем-то вроде злого духа, которые иногда заводятся сами собой в жилых помещениях. О том, чтобы откупорить флакон, страшно было помыслить. Грубый тяжёлый запах, цитрусово-древесный, с забористой ноткой лавра не то цианида, морозившей ноздри, мгновенно заполнил бы комнату целиком, вытеснив под потолок остатки сгущённого воздуха, так что пришлось бы, наверное, лезть на стенку, чтобы глотнуть кислорода. Из-под притёртой пробки он испарялся медленно, хватило бы на годы, если только не десятилетия медленного удушья. Бывало, запах усиливался, а иногда почти пропадал – случалось, что на неделю и дольше, – и Аня на время о нём забывала. В эти всегда неравные паузы жизнь была вполне сносной. Пожалуй, даже счастливой, особенно ближе к лету, когда в воображении всё ярче проявлялась перспектива скорого отъезда в пионерский лагерь.
6
Впервые Аня попала в лагерь в июньскую смену 1984 года. Отстроенный несколько лет назад на западном побережье Крымского полуострова, с новыми трёхэтажными корпусами и душевыми на этажах, “Дзержинец” был самым престижным из всех детских курортных учреждений, имевшихся в распоряжении ведомства Аниного отца.
Прежде у Чёрного моря она была только однажды, в Гагре, с родителями и младшей сестрой. Эта, хотя и праздничная, версия семейной повседневности, не вовсе заурядная (пальмы – лимонная роща – сеном набитый медведь у гремучего водопада в синих горах по пути к ледяному озеру Рица), всё же была по-семейному предсказуемой. Нынешняя самостоятельность переводила поездку в разряд Путешествий, меняя характер жанра на приключенческий. Мама, собирая её в дорогу, подстёгивала любопытство рассказами о баснословной таврической флоре. Азартный интерес к естествознанию она прививала дочери с раннего детства, и этой добавочной связью между ними Аня чрезвычайно дорожила. Их общая увлечённость природой похожа была на секретный заговор против серого быта. Отец, исключённый из этих особенных отношений, вносил в них тактичный вклад, бесперебойно снабжая Аню книгами по зоологии и ботанике, а заодно популярной физике, химии, математике и астрономии, которым, при их-то стеснённых жилищных условиях, отведена была целая книжная полка. Кроме неё имелся тайник, скрытый за плоскими ящиками с купленной впрок разобранной “стенкой”. Пожалуй, в их комнате это было самое безопасное и
