Современная румынская повесть - Захария Станку
Вся Добруджа, от мутного Дуная до вечно неспокойного моря, от диких зарослей дельты до меловых скал Калиакры, благоухала солнцем и камнем, чертополохом и бурьяном, акацией, известью и навозом.
И еще она пахла жирным илом и застоявшимся болотом, влажным камышом и соленой рыбой, гнилой травой и мохнатыми овцами, пометом перелетных птиц и кабаньим калом.
Табуны лошадей паслись в жесткой и колючей траве.
Ту же жесткую и колючую траву щипали стада быков и коров, гурты черных как смоль буйволов и маленьких рыжеватых ослов, мулов и криворогих, бородатых коз.
Среди лета, покачиваясь на широких крыльях, прилетал издалека ветер, волновал бескрайние просторы ржи и овса, ячменя и спелой пшеницы, кукурузы и подсолнуха.
В это время вся Добруджа была словно облита расплавленным золотом, будто целиком выкована из него самыми знаменитыми из знаменитых мастеров.
Осень приходила иногда с моря, на гребнях высоких вспененных волн. Иногда же — с севера, спускаясь вместе со стадами черных туч.
И тогда на диковинную древнюю землю набрасывались неистовые ураганы и обрушивались проливные дожди.
Золото Добруджи разом теряло свой яркий блеск и за одну ночь превращалось в старую, позеленевшую бронзу.
Через месяц приходила зима, огромной белой медведицей опускалась на четвереньки и, глухо ворча, принималась с натугою дуть сквозь зубастую пасть.
Растревоженные этим воем, по обледеневшей земле Добруджи с шипением вились гигантские змеи вьюг. От зари до зари метались они между небом и землей, взрывая ослепительно-белый снег. Казалось, что повсюду с тихим шелестом пылает волшебный огонь, белый и холодный.
Какой была тогда Добруджа?
Добруджа была вся из серебра. Из обледеневшего серебра.
И земля казалась опустевшей и мертвой.
Спали, спрятавшись в своих норах, барсуки. Жирные дрофы зарывались в огромные, величиной с дом, сугробы. Зайцы, навострив уши, грызли низкие заросли шиповника, росшего на межах.
А на дорогах…
На дорогах, которые лишь местами проступали из-под снежных заносов, хозяйничали стаи голодных волков. И горе тому, кто посмел бы выйти на дорогу.
Над трубами пастушеских лачуг, турецких шалашей и татарских сел поднимались черные клубы дыма. Жители Добруджи, какого бы роду-племени они ни были, впадали в зимнюю спячку.
Только море оставалось живым, черным и невообразимо буйным. Оно стонало и ревело! Ревело зловеще и бесцельно.
Ревело одиноко — то печально, то весело.
И тревожно.
Моргал Томисский маяк, на мгновение вспарывая тьму. В ответ ему мигал из Тузлы другой маяк.
Их старания были, однако, бесполезны. Ни один моряк и ни один рыбак не отваживался выйти в море.
Даже когда в иные дни очистившееся от облаков небо было синим, как стекло, и по ночам его бархат подергивался дымкой бесчисленных звезд.
Ярко-зеленую эмаль — вот что напоминала здешняя весна!
Только скалы Добруджи оставались по-прежнему белыми, как известь.
Неизменно рыжели обрывистые склоны оврагов: казалось, уже тогда, в первые дни творения, таинственная рука, безразличная к течению времени, лепила их из глины и обжигала без спешки, на медленном ровном огне.
В далекой своей молодости я провел несколько месяцев в этом диковинном краю. Эта повесть есть лишь запоздалое эхо давних переживаний, простых и сильных. Событий счастливых и горестных, которые нанесли глубокую и, возможно, смертельную рану бедным человеческим — увы, таким человеческим — сердцам!
Лауренциу Фулга
ИТОГ
Перевод с румынского Е. Азерниковой.
1
«Господин полковник, разрешите доложить: я люблю женщину! Имя ее мне известно. Ее зовут Александра. А я? Кто теперь я? Как меня зовут?»
Человек расставался со своим именем незадолго до полуночи; освобождался от своего «я» и от всего, вплоть до самой последней мелочи, которая ему принадлежала. Отрешенно оглядел он вещи, сваленные как попало на походном ящике в блиндаже командира полка. Так же просто, подумал он, можно освободиться и от себя самого. Вещи эти, казалось, принадлежали другому, незнакомому человеку. Они вдруг потеряли всякую связь с его собственной жизнью. А ведь несколько минут назад это были его вещи, с математической точностью определявшие его характер. Более того, в них вмещалась вся его жизнь, как в русло реки вмещаются воды потока.
Ручные никелированные часы, бритвенный прибор, подаренный матерью после окончания радиошколы. Потемневшая зажигалка и кожаный, потертый от долгого употребления портсигар: подарки Александры перед его уходом на фронт. Зачитанная книжка по истории радио, со схемами аппаратов различных систем, между страницами которой хранился, как дорогая реликвия, кусочек холста в желтую и синюю полоску, чем-то похожего на клочок одежды заключенного. Все, что хранил он долгие годы в память о своем дяде, родном брате отца. Ведь именно дядя помогал ему, мальчишке, «прозреть», стать человеком. И наконец, фотокарточка Александры, с живой улыбкой и лукавым взглядом, и собственный дневник — пачка листков, сшитых проволокой между двумя картонками. На обороте фотокарточки рукою Александры написаны два слова: «Жду тебя», зато дневник полон воспоминаний о ней, вплоть до мельчайших подробностей.
Никогда раньше не расставался он со своими вещами и носил их в полевой сумке вместе с патронами и галетами офицерского пайка. Впервые сегодня он должен был с ними расстаться, и, может быть, навсегда! Хмуро разглядывая свои вещи, он попытался им улыбнуться. Сигареты, фотокарточка и дневник притягивали его взгляд как намагниченные. Знай он заранее об этом задании или получи от кого-нибудь предупреждение, эти три вещи он сохранил бы любой ценой. Он запрятал бы их глубоко под мундиром или скрыл бы в обмотках, чтобы не чувствовать себя таким одиноким там, куда ему предстояло отправиться, а уж коль суждено ему там и остаться, пусть хоть кто-то потом узнает, чем он жил и о чем думал. Но приказ полковника застал его врасплох, и он ничего не успел сделать. Его вызвали на командный пункт глубокой ночью и только там сообщили о задании, а потом он постоянно был на людях, так что даже и расставаться с самим собой ему пришлось на глазах у командира.
Теперь уже нет времени. Ни для душевного общения с Александрой, ни для записи в дневнике последних, весьма противоречивых чувств, овладевших им в эти минуты.
Часы показывали полночь.
Командир тронул его за плечо:
— Вот и все! Пора!
Человек оглянулся. Он выглядел очень молодо. Так молодо, что полковник вздрогнул. Будто
