В главной роли Адель Астер - Элиза Найт
А у зверушек есть одно занятное свойство: они видят мир совсем не так, как их хозяева-люди. Леди Такая-то наверняка считала меня своей милой маленькой танцовщицей, а на деле это она тешила мое самолюбие – заискивала передо мной, наполняла мой фужер с шампанским с той же поспешностью, с какой заполняла мой график светских визитов. И все это было в радость. Собственно говоря, я ничего не хотела бы менять, вот разве что репетировала бы поменьше. Настал момент, когда спектакль стал таким, что лучше уж некуда. Однако Фредди, в отличие от меня, никогда не умел увидеть эту переломную точку и продолжал требовать, чтобы мы часами отрабатывали давно заученные реплики и танцы.
Мне и спать-то удавалось урывками, а времени на себя не было совсем. Утром, в спокойные моменты – до того, как проснутся мама и Фредди, пока солнце еще висит оранжевой долькой у горизонта, – я просыпалась и давала мыслям побродить. Каково было бы лежать в той же постели и ощущать рядом чье-то теплое сильное тело? Или просыпаться от крика ребенка, которого нужно укачать? Делать обычные вещи – ходить на рыночек на углу, выгуливать собаку…
Мне хотелось собаку.
Хотелось ребенка.
Хотелось мужа.
Хотелось…
Но все свои желания, за исключением тяги к достижениям и успеху, я считала проявлениями неблагодарности. И примерно в тот миг, когда укол вины разбивал тонкий ледок моих фантазий и размышлений, просыпалась мама или Фредди стучал мне в дверь.
Наконец предварительное турне завершилось. И в тот же самый субботний вечер, 26 мая, мы, после того как опустился занавес, сели в спальный поезд до Лондона.
Лучше бы они его назвали неспальным поездом! У нас с мамой было купе на двоих, Фредди ехал в соседнем. Но несмотря на мягкое покачиванье и умиротворяющий перестук колес по рельсам, я лежала, разглядывала бордовый ковер с золотыми медальонами и делала все, чтобы не начать их пересчитывать.
Фредди ходил снаружи по коридору, и возле нашего купе тень его каждый раз отражалась от окна. В конце концов я не выдержала. Натянула халатик и открыла дверь.
– Да что ты там такое делаешь, Фредди? Нужно поспать. Ты что, не устал?
Фредди встал как вкопанный. На вопрос он мог и не отвечать: одинаковые темные круги под глазами говорили сами за себя.
– Ты что, не знаешь, что случится завтра? – Он запустил пятерню в спутанные волосы – от обычной аккуратной прически не осталось и следа.
О чем это он? Мы что-то решили сделать, а я забыла? Я, совершенно измотанная, окинула коридор взглядом, но ничего не увидела. Посмотрела в окно – снаружи темнота, лишь отражения мелькают на стекле. За зеркальными поверхностями мимо проносилась, едва видимая, сельская глубинка.
– Сейчас должно случиться вот что: нам нужно поспать. Только оно не случается, потому что ты все бродишь. Давай-ка ты ляжешь, и мы немного подремлем, а то потом рассветет и мы приедем в Лондон. Это уж точно случится: поезд придет на вокзал, успеем мы поспать или нет.
– Вот именно. – Фредди воздел руки. – В Лондон.
Я нахмурилась, протянула руку, прижала ему ко лбу. На ощупь прохладный, чуть влажный после блужданий по вагону.
– Ты в порядке?
Фредди отмахнулся – нет у него никакой лихорадки – и прижался лбом к окну. Я подошла, встала рядом, спиной к внешнему миру, полностью сосредоточившись на расстроенном брате.
– Нет, Делли, я не в порядке. У нас на носу премьера в Лондоне. В Лондоне, чтоб его.
Я безмятежно сложила руки на груди и стала смотреть на его профиль, а заодно и на оконное стекло, затуманенное его дыханием.
– Фредди, мы этот мюзикл играем уже месяц. Всё довели до ума, зрителям нравится. Лондон просто очередная площадка. Чего ты нервничаешь?
Он повернул голову, уставился на меня.
– А вдруг Лондон нас сломает?
Я с вызовом подняла бровь.
– Или полюбит, как и Ливерпуль. Как нас любили в Нью-Йорке, на Бродвее – и нам тогда казалось, что выше уже некуда. Думай про Лондон как про Нью-Йорк.
– Это не одно и то же.
– Так, Плакса-Вакса опять за свое. – Я потерла лицо руками. – А тебе не приходило в голову просто поверить в себя, Фредди? И во всю труппу?
Он нахмурился.
– Просто верить в себя бессмысленно. Нужно работать.
– С этим никто не спорит. Но работу мы уже сделали. И надо сказать, Фредди, ты работаешь больше всех остальных.
– Совершенно верно.
– Отсюда вопрос: почему же ты не веришь в себя? Все будет хорошо.
Он посмотрел на меня в упор, так же, как и я, сложил руки на груди.
– А должно быть не просто хорошо.
– Все будет отлично. – Я сделала этакий демонстративный шафл, пытаясь его подбодрить.
Но только все испортила – он застонал, уронил подбородок на грудь. Я поняла, что на Фредди напал очередной стих, который быстро не пройдет и означает для нас обоих бессонную ночь, если не вытащить его из уныния.
– Знаешь, я в детстве вела дневник. И однажды написала целый рассказ про одного мальчика. Вот если бы еще та девочка тогда не предрекла мою судьбу в последней строке, где объявила, что никогда не выйдет замуж.
Фредди наморщил нос, нахмурился.
– Ты считаешь, мне нужно вести дневник?
– Или делать то, что ты и так делаешь: писать папе. Ему наверняка интересно, как у нас и что, вот и опиши ему свои тревоги. А потом ложись спать. – Я улыбнулась брату со смесью благожелательности и раздражения.
К полному моему восторгу, Фредди кивнул.
– Отличная мысль.
На момент нашего прибытия в Лондон Плакса-Вакса все еще что-то строчил, а я успела поспать всего два часа. Впрочем, два лучше, чем ничего.
– Сегодня генеральная репетиция… – начал было Фредди, но я его прервала:
– Нам нужно отдохнуть, братишка. И это не предложение, а факт.
Он явно хотел возразить, но я указала на отеки у себя под глазами.
– Я пока не видела, какая я сейчас страхолюдина, но уверена, что эти волдыри, похожие на мышиные брюшки, не пройдут, если я толком не отдохну.
Фредди притворно содрогнулся, я двинула его в плечо. Мы выбрались из поезда к остальным. Лишь бы добраться до места – просплю до самого вечера.
– Ты только посмотри, Фредди! – Мы стояли перед театром «Шафтсбери», и я прямо трепетала от восторга. Наверху, над козырьком крыльца, красовались наши портреты, раза в три крупнее, чем в жизни, в знаменитых позах – там, где я резко вскидываю пятку. С нашими огромными телами соседствовала крупная надпись – она как бы выкрикивала наши имена. А между ними было витиевато выведено:
