Человек, который любил детей - Кристина Стед
На протяжении всех зимних месяцев во всякий ясный день по окончании школьных занятий или после обеда можно было видеть, как Сэм с кем-нибудь из своих детей слоняется по проселочным дорогам Истпорта, или плывет на лодке по реке, или совершает долгие прогулки по Аннаполису. В субботу и воскресенье во второй половине дня, когда работа по дому была сделана, они иногда добирались поездом до Севернсайда или даже до Джоунса и там бродили по холмам, изучая птиц, насекомых и деревья, если дороги и тропы были проходимыми. Домой дети возвращались раскрасневшимися от холода, с окоченевшими пальцами на руках и ногах. И каждое воскресенье Сэм ходил на прогулки только с одной лишь старшей дочерью, чтобы дать ей передышку от домашних хлопот и избавить от лишнего веса. К этому времени она уже была похожа на бочку сала, как говорили все. И на всем белом свете не было более смешного зрелища, нежели Луиза с ее «колючими серыми глазами, лошадиным лицом, толстыми губами, огромным бесформенным телом, печальным хмурым взглядом и глупой улыбкой» (как отмечала Хенни), восторгающаяся мисс Эйден и сочиняющая стихи о любви.
– Чем все время забита твоя голова, помимо этой вот глупости? – часто спрашивал ее Сэм со всей серьезностью и по-доброму. – О чем-то еще ты же должна думать, верно? – Луи обычно молчала, пытаясь вспомнить какие-то другие свои мысли, не связанные с мисс Эйден. – Ты ведь думаешь о том, что вокруг, о жизни в целом, как я тебя учил, правда, Лулушка?
– Да, конечно, – смущенно бормотала девочка.
– Ты откроешь мне свои мысли, когда будешь к тому готова, – заключал Сэм, не желая надоедать дочери. В кругу младших детей, в силу своей слабости быть заводилой, Сэм дурачился и выделывал курбеты, но, удалившись от них, становился относительно добрым, насколько это было свойственно его натуре. – Естественно, я много думаю о тебе, Лулу, – объяснял он это Луизе, – но ничего не говорю. Ты, я знаю, сейчас переживаешь сложный период, но это пройдет. Возраст у тебя сейчас такой. Еще немного, и ты его перерастешь, а потом будешь смеяться над собой – так со всеми бывает. – (Как же густо она покраснела! Ну точно, в голове ее теснятся мысли, о которых он не подозревает, пришел к выводу Сэм. Однако допытываться не стал, предоставив дочь самой себе.) – Я доверяю тебе, Лулу, – после паузы добавил он с сомнением в голосе. – Я знаю, что могу полностью доверять собственной дочери. Ты скоро станешь женщиной и будешь гораздо лучше понимать меня. Мы с тобой будем очень близки по духу. Сейчас ты упряма и несговорчива, но со временем твой характер станет лучше – в тебе прослеживаются черты твой родной матери.
Как-то раз в субботу в первых числах апреля они гуляли по глухим, поросшим травой улицам, вдоль заводей с гниющими лодками. Сэм приветствовал всех, кто встречался им на пути (почти всех обитателей Истпорта он знал по именам), шутил с ребятней, когда они подошли к жилищам негров – пронизанным дневным светом отсыревшим халупам, представлявшим собой изъеденные насекомыми деревянные каркасы со щелями в местах стыков. Эти развалюхи стояли на заболоченных участках и на вид были еще более отвратительными, нежели корабль смерти, описанный Кольриджем[129], или мерзкое судно, на котором случилось плавать А. Гордону Пиму[130]. Эти места, как и весь Истпорт, благородных жителей Аннаполиса оскорбляли в их лучших чувствах, однако вместе с домами они глубоко презирали и их обитателей. Сэм, сгорая от стыда, уже направил властям три докладные записки и теперь сочинял статью «Убогий Истпорт: захолустье Чесапикского залива», которую его друг Сол Пилгрим собирался опубликовать в своей газете. (Если его уволят из Министерства торговли по злоумышленному навету, заявил Сэм, по иронии судьбы, перед ним откроются другие перспективы, и страна в целом от этого только выиграет. Утратив возможность трудиться на ниве госслужбы, он станет решать насущные проблемы: поднимет в прессе какой-то вопрос, требующий неотложного решения, будет формировать общественное мнение и завоевывать симпатии патриотически настроенных граждан. «И начну я с поселка, в котором живу», – сказал Сэм, имея в виду свою статью.)
Они побывали на глинистом затоне, где перекинулись парой слов с братьями Рьятт, чинившими и красившими старую «калошу» с мотором, которую они переименовали в «Наши гроши». Потом поздоровались с лавочниками на стыке трех улиц, а также с «Гробовщиком» (Джеймсом) Ломасне и, смеясь над его россказнями, направились к мосту Истпорт-бридж. Джим Ломасне, уроженец Коннектикута, был жертвой земельного бума во Флориде. После того как этот пузырь на рынке недвижимости лопнул, он стал пробираться на север, но дальше Истпорта так и не продвинулся. Джим продавал гробы и гребные лодки в районах всех жалких речушек и обанкротившихся курортов побережья. Его гробы предназначались для погребения негров и бедняков из белых. Они стоили самое большее десять долларов за штуку, а Ломасне (как он сам бесстыдно говорил всем подряд) продавал каждый за семьдесят долларов и сорвал на этом неплохой куш. Его лодочный бизнес прозябал, и теперь Ламасне готов был продать землю, на которой стоял его ветхий лодочный сарай, а также лодочно-гробовой бизнес первому, кто изъявит желание приобрести его «добро». Он также пытался заинтересовать спекулянтов, убеждая их в прибыльности гробового дела, но, как благодушно заметил Сэм, никто, даже какой-нибудь
