История Майты - Марио Варгас Льоса

мух, но сейчас он увидел их: они густо обсели стены и потолок и бесстыдно ползали по столу между тарелками с едой и руками сотрапезников. Как, вероятно, в каждом доме Керо, где нет ни света, ни водопровода, ни канализации, ни ванн. Мухи, блохи и тысяча других насекомых составляют неотъемлемую часть убогой меблировки, становятся владыками и повелителями утвари и постели, неуклюжих топчанов, приткнутых к стенам из тростника и кирпича, выцветших изображений Пречистых Дев и святых, прикнопленных к дверям. Если обитателям ночью захочется встать по нужде, духу не хватит выйти наружу. Справляют нужду здесь же, у кровати, где спят, и у очага, где стряпают. В конце концов, пол земляной, а земля проглотит мочу и следов не оставит. А запах тоже не страшен, потому что исчезнет, смешавшись с разнообразными видами смрада отбросов и грязи, пропитавшими в доме воздух и сделав его еще плотнее и тяжелее. Ну а если посреди ночи приспичит по-большому? Хватит ли духу выйти наружу, где темно, ветрено, холодно и мокро? Нет, присядут здесь же, между очагом и кроватью. Они вошли в тот миг, когда хозяйка, старая индианка, с морщинистым лицом, с гноящимися глазами, с двумя длинными косами, бившими ее по спине при каждом шаге, загнала за сундук нескольких морских свинок, пробегавших по комнате. Эти зверьки спят с нею, притулившись к ее старому телу в поисках тепла? Сколько месяцев, сколько лет эта сеньора не меняла свои юбки, которые старились на ней и вместе с ней? Сколько прошло месяцев, лет с тех пор, как она вымылась полностью и с мылом? Да мылась ли она вообще хоть раз в жизни? Недомогание от горной болезни прошло, вытеснилось печалью. Да, Майта, миллионы перуанцев живут в этой грязи, в этом бесприютстве, в лужах мочи и кучах экскрементов, без света и воды, живут той же растительной жизнью, в той же оскотинивающей рутине, жизнью первобытной, почти уподобляясь животным, что и эта женщина, с которой он, как ни старался, смог обменяться лишь несколькими словами, потому что испанский язык у нее – в зачаточном состоянии. Неужели не достаточно просто приоткрыть глаза пошире, чтобы оправдать все, что сделано, и все, что еще предстоит сделать? Когда перуанцы, живущие, как эта женщина, поймут, что обладают силой, что им достаточно лишь осознать это и применить ее – и пирамида эксплуатации, неволи и террора, именуемая Перу, рухнет, как подгнившая крыша. Когда они поймут, что, восстав, сменят наконец свое скотское существование на достойную жизнь, тогда революция станет всесокрушающей.

– Ну, пора, – сказал Вальехос, поднимаясь. – Пошли. Зарядим оружие.

Все заторопились на улицу. Майта, выйдя из полутьмы на свет, почувствовал, что оживает. И стал помогать школярам доставать карабины из кузова и навьючивать их на мулов. На маленькой площади Керо, не проявляя к ним никакого интереса, продолжали свою торговлю индейцы.

– Они довольно легко меня убедили, – говорит дон Эухенио, задним числом сокрушаясь о своей доверчивости. – Лейтенант Вальехос объяснил, что, помимо обучения мальчишек, он намеревается захватить имение Айна в общине Учубамба. Главой которой, если помните, был Кондори, а его заместителем – Зенон Гонсалес. Как же тут было не поверить? За несколько месяцев до этого я разбирал тяжбу в Айне. Члены общины Учубамба захватили земли имения Айна и требовали признать свои права на них. Разве лейтенант не был представителем военной власти в провинции? Я должен был исполнить свой долг, иначе что же я за судья, скажите на милость? И потому, хотя путешествие было нешуточным, а мне уж было под шестьдесят тогда, я с дорогой душой отправился с ними. И считал это более чем нормальным. Разве нет?

Да, судя по тому, как естественно он об этом повествует, так оно и было. Выглянуло солнце. Дон Эухенио просиял.

– Удивительно, что вы остались с ними, когда началась стрельба.

– Еще какая! – отвечает он, не колеблясь. – Началась довольно скоро после нашего отъезда, когда мы были уже на берегу Уайхако.

Он слегка щурится – веки покрываются морщинками, брови приходят в движение, – и глаза становятся влажными. Должно быть, это от солнца, от чего же еще? Поверить не могу, что бывший мировой судья Керо пустил ностальгическую слезу, припомнив то, что было в тот день. Впрочем, не исключено: в его-то годы прошлое, даже самое горестное, навевает светлую печаль.

– Спешка была такая, что я даже не собрал чемоданчик с самым необходимым, – бормочет он. – Вышел в чем был, вот как сейчас, – при галстуке, в жилетке и в шляпе. Тронулись в путь, а спустя час-полтора началось веселье.

Он хихикает, и сейчас же его смешок подхватывают люди, окружающие нас. Их шестеро: четверо мужчин и две женщины – все в годах. Кроме них, на заплесневелом бортике глориэты пристроились несколько ребятишек. Я спрашиваю взрослых, были ли они тут, когда появилась полиция. Взглядом, искоса испросив у судьи разрешения, они кивают. Я обращаюсь к самому старшему из крестьян и допытываюсь, как это было, что произошло тут, когда революционеры уехали. Он показывает на угол площади, где обрывается дорога: вот здесь, рыча и дымя, остановился автобус с полицией. Сколько их было? Много. Сколько именно? Человек пятьдесят, наверное. Ободренные его примером, остальные тоже предаются воспоминаниям, которые вскоре уже звучат одновременно и наперебой. Мне трудно следить за нитью повествования, которая вьется в этом лабиринте, где кечуа мешается с испанским, а эпизоды четвертьвековой давности – с бомбардировкой, произошедшей несколько дней или недель назад – это тоже путается, – и с казнями, чинимыми мятежниками. В головах этих крестьян происходит, естественно, соединение, установить которое мне стоит большого труда и которое увидят очень немногие мои соотечественники. В итоге мне удается выяснить, что пятьдесят или шестьдесят полицейских полчаса примерно обшаривали деревню, входили в дома, где попрятались жители, спрашивали их, куда девались. Кто? Революционеры? Коммунисты? Нет, таких слов они не употребляли. Говорили – ворье, жулье, бандиты. Вы уверены?

– Разумеется, они уверены, – отвечает олицетворяющий их дон Эухенио. – Примите в рассуждение – другие были времена, никому и в голову не приходило, что это – революция. И вспомните, кроме того, что они перед тем, как покинуть Хауху, ограбили два банка…

Смеется он, а за ним следом – все остальные. А за эти полчаса были какие-нибудь трения между жителями и полицией? Нет, никаких, полиция убедилась на месте, что «бандиты» ушли и что местные жители не имеют к ним никакого отношения и не знают, что произошло в Хаухе. Я же говорю – другие времена были: полиция еще не считала, что, пока не доказано обратное,