Красное вино - Франтишек Гечко
Добрые люди придумывают для Урбана наилучшие, по их мнению, выходы. Одни советуют выдать замуж Магдаленку, принять в дом зятя, который за красоту дочери выплатит отцу необходимые тысячи, чтоб подпереть покосившееся здание. Другие внушают ему смелость жениться самому, привести в дом мачеху — хотя бы с кучей детей, зато со столь нужными тысячами…
Оба совета заманчивы, и сразу видно, что в них есть какой-то резон. Да вот беда — редко приходятся ко двору добрые советы добрых людей! Магдаленке прочат в мужья нескольких парней, одного даже здешнего, из Волчиндола. Но ни для одного из этих женихов не ставила Магдаленка на окошко красной герани! И Урбан, приглядевшись как следует к этому совету, содрогнулся от омерзения. Подступить к дочери с таким предложением кажется ему худшим видом кощунства. И он поворотил сватов от ворот, чтоб успокоить свое сердце. Правда, было ему досадно, что сердце дочери переполнено любовью к сыну его заклятого врага, но становиться на дороге ее чувства Урбан считает подлым. Впрочем, последние месяцы показали, что Иожко относится к Урбану куда лучше, чем можно было ожидать от сына такого отца…
Более привлекательной показалась сначала Урбану мысль жениться второй раз. В Зеленой Мисе, да и в Волчиндоле нашлись женщины, готовые вступить с ним в брачный союз, даже невзирая на его положение. Филомена Эйгледьефкова первая кинулась бы ему в объятия. И еще другие набивались, у которых было поменьше детей и побольше денег. И все-таки Урбан не находил в себе сил для такого шага. Достаточно было ему посмотреть на Магдаленку — дочь пожимала плечами, притворяясь равнодушной, а потом преследовала его глазами, полными ужаса, — или на Адамка, который тотчас ударялся в слезы и, судорожно всхлипывая, звал свою мертвую мать, — всего этого было вполне достаточно, чтобы Урбан понял: советы добрых людей в его случае практически неприменимы. И остался ему один — третий выход из тупика: дорожка в погреб; там сохранилось еще немного вина. И Урбан пил: сначала молча переживал свою муку, потом в тишине погреба громко разговаривал с Кристиной и всякий раз проходил вместе с нею какой-нибудь отрезок того пути, по которому уже когда-то они шли вдвоем. Под конец его охватывало спасительное отупение, и тогда он на все махал рукой.
В конце марта, когда волчиндольцы в поте лица перекапывали виноградники, Урбан Габджа еще и не приступал к работе, еще и лозы не обрезал.
Пришел в те дни к нему Штефан Червик-Негреши; поискал вдовца на дворе — не возится ли с чем, в дом заглянул. Там Магдаленка замешивала хлеб, склонясь над деревянным творилом. Негреши ущипнул ее за щечку и спустился в погреб. Совсем старый уже Негреши, никто даже не знает толком, сколько ему лет. Люди говорят — восемьдесят, но походка у него — как у человека лет на двадцать помоложе.
— Бог в помощь, Урбан! — сказал Негреши и уселся на бочонок напротив вдовца.
— Не грешите, сторож! — ответил Урбан и налил старику красного вина, которое изготовлял мастерски. — Пить-то я и без божьей помощи сумею… Так доброго здоровья!
Негреши жадно опрокинул в себя стакан — не проглотил вино, оно даже не булькнуло, только стакан быстро опорожнился. Дед умел вливать вино прямо в желудок. И одним стаканом его не ублажишь, Негреши перевел дух лишь после третьего. Тогда он поглядел на Урбана долгим взглядом, вздохнул и вынул из кармана доплатное письмо.
— Положите, теперь мне спешить некуда. Сколько я должен доплатить?
— Ничего, и это не к спеху. — Негреши положил письмо на бочку. — Есть дела поважнее. Обрезать бы тебе виноградник-то! Райчина вон уже перекапывает… Не нравишься ты мне. Другой на твоем месте давно бы уж из трясины выкарабкался. Ну-ка, налей еще! — повелительно добавил старик.
Урбан наполнил его стакан, вздохнул.
— Ругайте меня, от вас я все приму. Мне лучше, когда меня ругают, чем когда с советами лезут. Пейте!
— Что ж, это можно, — проговорил довольный Негреши, однако отпил лишь половину стакана. Потом вынул трубочку, набил табаком и прикурил от свечи, которую неторопливо снял с бочки и снова поставил на место. — Боюсь я упиться раньше, чем выложу тебе все, что думаю. Слушай-ка…
— А это обязательно? — горько спросил вдовец.
Сторож вскинул на него свои зеленоватые глаза, которые лучше видят в полутьме, чем на ярком солнце, выругался и заявил:
— После четвертого стаканчика… допью-ка я остаточек, чтоб не скисло… После него уж не отвертишься: придется тебе выслушать меня, дурака, коли ты умных не слушаешь Может, тут ты и прав… А лозу обрезать все-таки ты должен.
— Для кого? — язвительно воскликнул Урбан и потянулся к стакану.
— Нет, ты сейчас не пей. Я тебе такой совет даю: обрежь. Хоть только обрежь, пусть тебе перекапывать и не придется. Передай виноградник как порядочный человек. Покойная Кристина, когда во время войны прижало ее продавать корову, скормила ей последнее, что имела: муку в ларе смела, пойло заправила. Не погнала корову к мяснику голодной! — Тут Негреши сделал паузу, чтоб дать время вдовцу вытереть глаза. — Завтра пораньше наточи ножницы и… начинай! Если не для чего иного, так хоть поденную плату заработаешь.
Урбан махнул рукой, поднес стакан к губам.
— Не пей, говорю! Обрежь виноградники — их потеряешь, зато себя сохранишь, честь свою… До сих пор не терял ты ее. Не оставляй же ее теперь в заброшенном винограднике! А то так замараешься — до смерти не отчистишься. Я восемьдесят лет знаю Волчиндол. Не обрежешь — он тебе и «с богом» не скажет. А обрежешь — будешь как жеребец, что на дыбки встает… Знаешь, кто
