Неотосланные письма - Адель Кутуй

Ведь и яблоки, зарумянившись, созрев, заводят игру с землёй. Они падают на её грудь и прячутся в густой траве.

И цветёт черёмуха, поют соловьи, соком наливаются вишни, становясь всё слаще. Я тоже налилась тогда – избытком сил, молодостью, счастьем. Я не любила ещё, но ждала любви. Я не знала любви, но мне хотелось целовать, закрыв глаза, не думая ни о чём…

У нас начались репетиции к большому студенческому вечеру.

Я жила в общежитии рабфака, что на улице Островского. В одной комнате нас было пять девушек. Хотя все мы были разной национальности, но жили дружней, чем родные сёстры.

Знаешь, Искандер, мы больше всего думаем о будущем. Радостное сегодня и чудесное завтра заслоняют прошлое. На думы о прошлом остаётся мало времени.

Ох, это прошлое! При одной мысли о нём я испытываю ужас и тоску.

Наш университет имеет вековую историю. Но до 1917 года в его стенах училось всего-навсего шесть студентов-татар. И это на протяжении ста лет! Да и те шесть были не просто татары, а сыновья помещиков и купцов.

А сейчас тысячи таких же, как и я, девушек, тысячи юношей-татар окончили университет, получили высшее – вслушайся в это слово – высшее образование!

Я очень любила петь. Музыка, литература – меня всегда влекло к ним. Я думала о том, почему у нас, татар, плохо развивалось искусство. Тогда же нашла я одну из многих причин. Раньше нашим отцам говорили:

– Не рисуй, брось! На том свете душа твоя переселится в твой рисунок. Он отнимет твою душу и оживёт, а ты останешься без души и будешь вечно гореть в адском огне.

Им говорили:

– Не пой! Своим пением ты созываешь нечистых. Не танцуй! Ты пугаешь ангелов…

А сейчас… ты знаешь, Искандер, мы не боимся испугать кого-либо и не боимся испугаться сами.

Как только нам сказали, что будет вечер, мы всей комнатой записались в число его участников.

Первая репетиция была назначена в общежитии студентов Татарского коммунистического университета. Ты уже был там, когда мы пришли. Мы шёпотом заговорили о тебе.

– Кто это? – спросила я.

– Наш режиссёр, артист Искандер, – ответил один из студентов.

Не скрою – ты многим нашим девушкам понравился. А Лиза, увлекающаяся и восторженная Лиза, прозванная нами за это «градусник», так прямо и заявила:

– Ну, что за прелесть! Вот бы расцеловать его! – и пошла к тебе.

Мы удивлялись её смелости, а сами скромно держались в стороне.

Вернувшись, она рассказала нам о цвете твоих глаз, о голосе, об улыбке, обо всём, что успела рассмотреть в тебе.

Ты действительно был красив. А наше воображение сделало тебя ещё лучше, ещё прекраснее.

Мы смотрели на тебя с обожанием. И чем больше мы скрывали это, тем сильнее влекло нас к тебе. Мы видели в тебе воплощение всего прекрасного. Ты казался нам и умным, и талантливым. Ты был актёром. Для нас это не звучало как профессия. Нет! Это слово означало призвание, поэзию, мечту. Поэтому-то на твоих репетициях бывало так много девушек.

А в те дни, когда не было репетиций, мы, собрав последние гроши, бежали в театр смотреть тебя. О! Тогда я ещё больше стала тянуться к тебе.

Любовь даёт человеку радость и силы. В те дни, несмотря на бессонные ночи, я не чувствовала усталости. С радостью встречала я каждый день, я ждала, когда, наконец, будет наш вечер, к которому готовила «Песню о жизни».

Давно я носила её в голове. Песня сложилась как-то сама собой. Но мотив не рождался. Я чувствовала его, он витал близко, вот-вот готовый появиться, как забытое слово, как имя, которое стараешься вспомнить. Но мотива не было. И я не могла петь.

Твоя улыбка, твой ласковый голос, твои голубые глаза окрылили меня. Они дали моей песне музыку. В неё, в эту песню, я вложила всю нежность, всю силу своего чувства к тебе.

Целыми вечерами просиживала я над песней, над её словами и звуками, выбирая самые лучшие, самые простые и задушевные. Я хотела, чтобы она была песней свободы и красоты, песней о земле и любви. Оттого ли, что я так долго и много думала о ней, песня завладела мною, она звучала во мне. И где бы я ни была, в городе, в лесу, на занятиях, она не оставляла меня. И мне казалось, что она становится ещё лучше. Будто она согрелась на утреннем солнце, впитала в себя запах полевых цветов, будто освежили её вечерние ветры.

И вот настал наш вечер.

Труды мои не пропали даром. С каждым звуком росла моя песня, ширилась, как родник, выбившийся из-под зелёной травы и в пути превратившийся в большую реку…

Меня вызывали, а я, смутившись и не зная, что делать, убежала за кулисы и спряталась между декорациями.

В это время кто-то подошёл ко мне. Моего лица, моих волос коснулись руки, и, затаив дыхание, услышала я знакомый голос…

Это был ты.

Я не ответила тебе. Я смотрела в твои глаза, и у меня не было сил говорить.

И навсегда запомнилось мне, как я, не отрываясь, смотрела на тебя, как чувствовала, что краска заливает всё моё лицо, как от сознания этого я ещё больше краснею…

Ты был так близко… Желание убежать охватило меня. От счастья, от радости хотелось мне бежать… Но я боялась тронуться с места. Теперь смешно вспомнить. На левом чулке была дырка. Перед выходом на сцену я тщательно запрятала худую пятку в туфлю, а теперь предательская дырка вылезла наружу. Я ругала себя за то, что не успела заштопать её, за неряшливость, и боялась пошевельнуться, чтобы ты не заметил.

Ты улыбался.

После концерта были танцы. Ты пригласил меня на вальс.

– Галия, вы созданы для сцены! – говорил ты. – Вы не знаете себя, вы хотите погубить свой талант в анатомичке, в больнице. А я предсказываю вам блестящее будущее. Вы станете знаменитой певицей. Вас будет слушать вся страна!..

Ты много говорил тогда, Искандер! Ты сказал:

– Я люблю ваши глаза, Галия! Я вижу в них себя…

Ты сказал, что готов быть моим другом и наставником в музыке. Ты предложил проводить меня, Искандер.

Я с радостью пошла с тобой.

Нас провожало много взоров. Мне особенно запомнились чёрные глаза нашего студента Вали Сафиуллина, о встрече с которым ты пишешь теперь в своём письме. Он любил меня. Правда, Сафиуллин об этом никогда не говорил, но его задумчивый вид, его