Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова
Атмосфера при неракском дворе располагает к наслаждению дарами земной жизни. Я перечитываю диалог Платона «Пир» и на деле убеждаюсь в справедливости его идей и точности наблюдений.
Я чувствую, что стала другой, не такой, как раньше. Приняла правила игры? Возможно. Покорилась своей участи и научилась ей соответствовать? Наверное… Как бы там ни было, я утратила наивность – как мне кажется, полностью – и, узнав, что такое боль настоящих потерь, нашла спасение в более легких отношениях.
Впрочем, «спасение» – чересчур громкое слово, а время громких слов прошло. Теперь мы произносим их гораздо чаще, чем раньше, – чтобы в них поверить… Нет, это не спасение, это всего лишь развлечение. Способ провести время, избавиться от скуки и при этом сохранить относительный душевный покой. Конечно, хочется другого, хочется настоящего. Невозможного…
Когда я остаюсь наедине со своими мыслями, эта невозможность становится настолько очевидной, что я убегаю от нее в ужасе, я хочу спрятаться куда-нибудь, только бы вернуть радость и надежду! И прячусь, и надежда возвращается. Меня спасает моя тайна. Только теперь это уже не любовь. Ее не сравнить с теми чувствами, которые когда-то горели у меня в душе. То, что теперь, – это скорее игра в любовь. Но неважно, все равно она действует как лекарство. Какой-никакой, но способ занять мысли и чувства и ощутить себя живой, счастливой, нужной. Не сидеть же одной, считая, сколько у мужа любовниц…
Вначале за мной ухаживал виконт де Тюренн, впрочем, мне с ним быстро стало скучно. Потом его сменил Клермон д’Амбуаз, очень красивый немногословный брюнет, ухаживания которого почему-то возбуждали в моем супруге жгучую ревность – хотя сам он не терял ни дня, стараясь сделать счастливыми всех окружавших его дам и девиц. А может, нам с Клермоном просто не везло – стоило нам, следуя логике платоновского «Пира», начать с любви к прекрасным телам друг друга, чтобы познать наслаждение и глубже понять идею красоты, как появлялся мой муж. Нет, он не вмешивался и не устраивал сцен – просто у всех портилось настроение от его молчаливой ревности.
Генрих, безусловно, умен, и у меня нет оснований недолюбливать его. Я косвенно благодарна ему за спасение из луврского плена, хотя и понимаю, что он делает все лишь из соображений выгоды – по крайней мере, в том, что касается меня… Я знаю и его любвеобильность, не жду ничего другого и потому не обижаюсь – но его привычки кого угодно сведут с ума!
Не зря в Лувре его дразнили деревенщиной. Любимая приправа моего мужа – чеснок. Яичницу с чесноком он ест каждый день. Благодаря этому можно безошибочно определить, где находится Генрих – поблизости или куда-нибудь уехал. К тому же Генрих, похоже, совершенно не догадывается, что его вид, одежда и запах каким-то образом влияют на мое отношение к нему. Я вовсе не о том, что он некрасив: не каждому мужчине довелось родиться Аполлоном, и это еще не повод горевать. Но каждому под силу завести себе привычку мыться время от времени, которой у Генриха как раз нет. Впрочем, больше всех при неракском дворе этот вопрос волнует меня. У меня несколько иные запросы, чем у тех женщин, которыми Генрих привык себя окружать.
К тому же он любит охоту, а как пахнут мужчины после охоты, я вам рассказывать не стану. Прибавьте к этому чеснок, которым Генрих, по-моему, пропитался насквозь до конца дней своих. Еще прибавьте к этому ужасный костюм, который годится только для погони за дичью в лесной глуши. При этом у Генриха живой и веселый нрав, умение тонко иронизировать, которое парадоксальным образом сочетается с тягой к солдафонским шуткам. Его любимое занятие – волочиться за каждой юбкой. И при всем этом он очень умен, проницателен, амбициозен, горд, чувствителен и обидчив. Мысленно соедините все эти качества в одном человеке, и вы получите точный портрет моего мужа.
Все-таки я постаралась повлиять на него, и кое-что мне удалось. Он стал одеваться так, чтобы выглядеть приятно, стал следить за собой. Похоже, его забавляет игра в хорошего супруга. Он старается соответствовать моим ожиданиям, радовать меня. Дарит подарки, дает возможность ни в чем себе не отказывать… Меня трогают его попытки мне понравиться, по-мальчишески милые и по-мальчишески же неловкие. Мне даже становится жалко и немного совестно, что я не могу ответить Генриху любовью, которой он, без сомнения, заслуживает, несмотря на все его недостатки.
Я понимаю это, но ничего не могу с собой поделать. Обнимать и целовать его – нередко тяжелое испытание для меня, поскольку ему невдомек, что все его усилия привести себя в порядок идут насмарку, если от него разит чесноком… Он не может не замечать, что иногда я меняю простыни после наших ночных встреч – на них просто нет сил спать, потому что он не соизволил помыться перед сном, а до этого целый день провел в седле. Я не хочу обижать мужа – но он, конечно, обижается. Я стараюсь это сгладить и угодить ему, чем возможно, но вижу, что он ищет утешения в объятиях фрейлин. В свою очередь, и он видит, что я тоже не страдаю от одиночества.
Никогда не забуду, какой сильной была моя первая любовь. Она казалась мне неземным огнем, который Прометей взял у богов и отдал людям – за что и поплатился… В ту пору, когда я засматривалась на тонкое лицо Гиза на обедах и танцах, когда мы с ним целовались в зеленой тени старого парка, этот огонь был для меня священным. А то, что сейчас, – лишь его отблеск, воспоминание. Огонь перестал быть божественным, люди научились им пользоваться и разжигать
