Королева Маргарита - Мария Валерьевна Голикова
В Пикардии, в форте Ле-Катле, я получила сообщение от герцога де Гиза, что он хочет меня видеть. Мы с ним встретились тайно. Меня проводили в одну из комнат форта, которую было бы уместнее назвать камерой: низкий потолок, минимум мебели, простая и строгая обстановка, которую оживляли лишь огоньки свечей, – так мысли о любимой женщине оживляют суровое лицо мужчины.
Я не раз видела Гиза после того, как он получил свой шрам в битве с немецкими рейтарами, но только сейчас почувствовала, насколько Анри изменился. Юношеская тонкость окончательно сменилась мужской строгостью. Взгляд стал взглядом военачальника – спокойным, холодным и твердым как сталь. А лицо осталось таким же красивым, несмотря на шрам. Рубец действительно очень заметен, но не портит лицо Анри, а лишь придает ему мужественности.
Некоторое время мы обсуждали политические новости и планы. Потом Гиз поинтересовался:
– А как ваше здоровье? Надеюсь, ничего серьезного?
Его глаза блестели иронией. Я со вздохом пожала плечами и в тон ему ответила:
– Врачи порекомендовали мне воды Спа.
– Вот только смогут ли эти воды исцелить раны Франции?
– Своевременное лечение всегда приносит пользу.
– Главное – выбрать правильное лекарство. Quae medicamenta non sanant, ferrum sanat, quae ferrum non sanat, ignis sanat…[43]
– Надеюсь, что до этого не дойдет, – улыбнулась я.
– Если Господь не совершает чудес, значит, Он хочет, чтобы люди сами выполнили Его волю, – ответил Гиз серьезно. – Гугеноты не должны победить ни во Франции, ни во Фландрии.
В этих словах я почувствовала не только жажду победы, но и горечь и поняла, что Гиз не оставит свою идею с Католической Лигой. Да, король фактически разрушил Лигу, объявив себя ее главой. Но Гиз никогда не согласится на подделку. Ему, с его железными принципами, тягостно наблюдать, как лучшие люди Франции меняют религии, словно перчатки, и отказываются от религиозных взглядов в пользу сиюминутной выгоды, будто эти взгляды – мелкие монеты.
А потом мне стало тоскливо от мыслей и разговоров о политике. Да, сейчас я выступаю на стороне Франсуа, Гиз считает его своим врагом, но какое это имеет значение… Мы с Гизом странные люди: любя друг друга, никогда не хранили внешнюю верность, но внутренне всегда были связаны прочной связью. И теперь я отчетливо ощутила эту связь. Вдруг вспомнила свой сон, представила себе момент битвы, когда Анри ранили, и мне так захотелось погладить его по щеке, обнять, прикоснуться к его прекрасным светлым волосам! Я долго смотрела на его лицо, освещенное золотым светом свечей, а он молча раздумывал о чем-то.
– Я хотел вам сказать, что… – начал он своим сухим тоном и замолчал.
– Что? – спросила я.
Он встал и поцеловал меня так, будто умирал от жажды и припал к источнику. У меня промелькнула ликующая мысль, что я снова чувствую его дыхание, его запах, – а потом я забыла обо всем на свете, ощущая только, как его губы дрожат от страсти.
Мы оторвались друг от друга. Я прижалась к его груди, он обнял меня своей сильной рукой. Я подняла голову, и мы встретились глазами. Наверное, я одна видела Гиза таким… Для других он образцовый католик, эталон сдержанности, любезности и хороших манер, которые сочетаются с непомерным честолюбием, непреклонной волей и вполне испанской жестокостью. А я видела в его глазах любовь, горечь, растерянность, тоску и нестерпимую жажду чего-то, чего он не имел и не знал, как найти.
Как мучительно осознавать, что время изменилось безвозвратно! Как больно оттого, что прошлого не вернуть! Мы оба на мгновение поддались нежности и разбередили старые раны, которые немедленно начали болеть и кровоточить. Я хотела бы остаться с ним здесь, провести в этих стенах ночь, неделю, жизнь… Но больше ничего не будет. Даже одного этого поцелуя было слишком много для нас.
На прощанье Гиз подарил мне небольшую шкатулку, завернутую в бордовую ткань. По дороге назад я раскрыла ее – в ней лежал великолепный жазеран[44] с рубинами. Камни цвета крови – символ любви…
Я не стану описывать подробности моего путешествия – больше всего детали такого рода интересны самому рассказчику. В городах, где мы останавливались, нас встречали с пышными почестями. Мое впечатление о Фландрии полностью совпало с образом этой страны, сложившимся у меня под влиянием картин фламандских художников, которые мне приходилось видеть. Пейзажи Фландрии живописны, ее жители полны здоровья, трудолюбивы и близки к земле, природе. Даже во фламандских дворянах есть что-то крестьянское. В обиходе фламандцы гораздо проще нас – например, графиня де Лален, с которой мы довольно много общались, в нашем присутствии безо всякого стеснения кормила грудью своего маленького сына. Фламандцы ценят полезную и вкусную еду, все простое и добротное. При этом они весьма искусны, их ремесленники создают удивительные вещи, и даже самые изящные и тонкие изделия их работы полезны в той же степени, в какой красивы.
Признаюсь, простота фламандских дворян меня быстро утомила – я не отношусь к тем женщинам, которых умиляют неотесанные мужчины. Но мне не пришлось страдать из-за этого – мой досуг скрасил граф д’Энши, комендант крепости Камбре, удивительно воспитанный, изящный и симпатичный дворянин. Я называла его граф д’Энси[45] – сначала это получилось случайно, а потом нам обоим понравилась игра звуков и смыслов. Ainsi, мне довольно быстро удалось склонить графа на сторону Франсуа, а граф совсем потерял голову и принялся ухаживать за мной.
Это не любовь, а лишь легкий отблеск любви, как отблеск летнего солнца на речной воде, золотящий тонкие крылья стрекоз. Это чувство радует меня, скрашивает скуку приемов и разговоров о политике, но не посягает на место в моем сердце и даже не занимает полностью мои мысли. Оно не мешает наслаждаться новыми впечатлениями и беседами с новыми друзьями, не мешает любоваться алым бархатом, которым покрыт мой паланкин, не мешает неспешно подбирать наряды и украшения…
Я очень хорошо понимаю фламандцев, которые тоже ценят радости жизни. Именно умение обеими ногами стоять на земле и помогает им пережить эти трудные дни. Они постоянно рассказывают мне, в какую пучину ужасов
