Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Да, я хорошо помню, как смешно ты пытался произвести на меня впечатление, — посмеялась она.
— В ту минуту ты была удручённой, раздражительной, совсем не такой милой женщиной, с какой я познакомился несколькими часами раньше. И всё же я оказался очень кстати, чтобы помочь тебе в твоих планах. Теперь ты могла поклясться, что дверь была заперта и что Лучилла умерла из-за какого-то внезапного недомогания, к тому же нашёлся и свидетель — не какой-нибудь слуга, а высокий магистрат, в чьих словах никто никогда не усомнился бы. Когда же твою сестру похоронили, секрет старого шрама тоже навсегда остался в могиле. Ты знала, что никогда — никогда! — пугливая Наннион не согласится омыть труп, не говоря уже о том, что обычно принято приглашать для этого дела плакальщиц.
— Какая прелестная фантазия, Аврелий! И неужели ты думаешь, будто кто-нибудь тебе поверит?
— Все. Когда вызову на допрос Филомену, — смело заявил сенатор, прекрасно зная, что плакальщица ничего не скажет о шраме. — А если этого окажется недостаточно, потребую эксгумации тела твоей сестры. Перед смертью твой отец дал мне разрешение на это, и я намерен воспользоваться им, — снова солгал Аврелий, решив играть до конца во всём.
— Не делай этого, — взмолилась девушка.
— Нет, именно так я и поступлю, и с большим удовольствием. Ты убила Камиллу и своего отца! — в гневе обрушился на неё патриций.
— Я никогда никого не убивала, — с трудом произнесла женщина.
— И ты думаешь, тебе поверят после стольких обманов? Ты знала почерк Элия, ты достаточно долго изучала математику и философию, чтобы понять парадокс Зенона, который был неведом твоей сестре, предпочитавшей стихи Сульпиции.
Именно рассказ Панеция помог мне угадать, как всё было на самом деле: женщина, с которой он разговаривал, не поняла его намёка на парадокс Зенона об Ахилле и черепахе, точно так же, как не ведала она и о подлинных отношениях Оттавия и её отца. А ты, напротив, хотя и знала о них, поостереглась сказать ей об этом из опасения, что она откажется выходить замуж за недостойного человека. Что она сказала тебе, когда всё узнала? Угрожала скандалом или же попросила снова поменяться — выйти замуж за жалкого учителя грамматики вместо того, чтобы оставаться женой влиятельного банкира?
— Но Лучилла любила Оттавия! — возразила девушка.
— Любила его Камилла, а не Лучилла! — ответил Аврелий. — А потом разлюбила, разочаровавшись. В то утро у твоей сестры и в самом деле впервые случилась размолвка с женихом. Может, она ещё и любила его, но уж точно не собиралась выходить за него замуж. Камилле ни к чему было поднимать такой шум. Достаточно была просто отменить замену. Тебе следовало стать женой любовника вашего отца, который заменил бы богатого Корвиния, как было решено несколько лет назад. Но ты, пожив в роскоши и богатстве, не захотела отказываться от них.
— Её убила не я, — настаивала молодая женщина глухим от волнения голосом. — Могу поклясться чем угодно!
— Может, памятью твоей любимой сестры-близняшки? Или же своей добродетелью целомудренной матроны? — с сарказмом поинтересовался патриций.
Женщина в отчаянии опустила голову, перестав защищаться.
— Ты упрямо хочешь думать, будто виновата я, — с удручённым видом заговорила она. — И что бы ни сказала, ничто не убедит тебя в обратном. Злишься на меня за то, как я обошлась с тобой, Аврелий, и считаешь способной на жестокое преступление, лишь бы потешить свою безграничную гордость. Хочешь думать, что только такая коварная женщина могла так ловко водить тебя за нос.
— Ты всегда умела разрывать в клочья всех, кого очаровывала. Юния и Панеций до сих пор зализывают раны. Одного этого уже достаточно, чтобы узнать в тебе Лучиллу!
— Ну, что же, признаюсь, я — Лучилла, не стану отрицать. Всё верно, всё, кроме убийства! — вскричала женщина. — Но я не разговаривала с ней в то утро! Когда я вошла в ванную комнату, она уже была мертва, лежала на полу, завёрнутая в простыню. Это был самый ужасный момент в моей жизни. Я смотрела на неподвижное тело, у которого было моё лицо, и спрашивала себя, не присутствую ли я при собственной смерти!
— Представляю, как это потрясло тебя, если хватило сил перетащить её в другую комнату, обмазать грязью и отправиться на поиски папируса, — с иронией произнёс патриций.
— Аврелий, постарайся выслушать меня хотя бы раз! Камилла была мертва, ни малейших признаков жизни, и для неё уже ничто не имело никакого значения, тогда как для меня это была бы погибель! — опять в отчаянии вскричала она, с силой хватая патриция за руку.
— Убери от меня руки, — спокойно потребовал сенатор.
Между тем в каком-то далёком уголке его мозга между злобой и возмущением прокладывало дорогу сомнение. По словам Филомены, девушка умерла ещё на восходе солнца, а не несколькими часами позже, когда сестра перевернула её…
Кто же эта женщина, что умоляет его, — преступница, опытная колдунья со своими фессалийскими проклятиями, или всего лишь маленькая развратная змея, твёрдо решившая подчинять других силой своей дерзкой воли?
Две близняшки, подумал он, одинаковой внешности, но необычайно разные по характеру. Одна благочестивая, честная, по-настоящему влюблённая, другая циничная, бесстыжая, желающая любой ценой наслаждаться жизнью. Почему его так влечёт ко второй, а первая оставляет равнодушным?
Добрая сестрица и злая. Всё белое с одной стороны, и всё чёрное с другой. Патриций неохотно признавал это. Он знал, что грань между преследователем и жертвой нередко бывает размытой, и сегодняшние преступники оказываются иной раз всего лишь вчерашними жертвами…
Вдруг он вспомнил о кукле, проткнутой иглой. Чей же это коварный и изобретательный ум, так упорно желавший кому-то зла? Требовалось немало времени, чтобы должным образом изготовить этот амулет с настоящими волосами и листьями лавра и фенхеля.
Что могло заставить фальшивую Камиллу покуситься на жизнь сестры задолго до того, как она смогла угрожать её будущему? Но выходит…
Аврелий вспомнил запах лавра в пустой шкатулке и сухо спросил:
— Твоя сестра давала тебе когда-нибудь прядь своих волос?
— Нет, это я подарила ей свою, сразу после того, как вышла замуж. Помню, она положила мои волосы в свиток своей любимой поэтессы, — призналась девушка с обольстительной улыбкой, но патриций притворился,
