Стигматы - Колин Фалконер
Бог избрал Фабрицию Беренжер посреди Тулузы, в самый разгар грозы. Одним громовым касанием перста Он поверг ее наземь.
День был теплый, не по сезону. Гроза налетела внезапно: с севера на небе закипели чернильно-черные тучи, как раз в тот миг, когда колокола собора Сен-Этьен звонили к вечерне. Ледяной порыв ветра ударил ее, словно пощечина, когда она бежала через рыночную площадь, — удар столь яростный и неожиданный, что она едва устояла на ногах.
Дождь обрушился на брусчатку, словно град медных гвоздей, и в мгновение ока ее юбки промокли насквозь. Она не успела заметить зубчатую искру, что дугой прочертила небеса. Миг ослепительного света — и пустота.
Удар молнии, как кто-то позже сказал, прозвучал так, будто сами небеса раскололись надвое. Но Фабриция его не услышала — она уже лежала без чувств на земле.
Даже ее отец на другой стороне площади от толчка рухнул на корточки — так дрогнули под ним камни. Говорили, в тот день все собаки в Тулузе посходили с ума.
Ансельм Беренжер ждал, что на небе появится сам Бог или Дьявол. Но не случилось ни того, ни другого. Через несколько мгновений, когда он пришел в себя, он ухватился за каменную колонну и поднялся на ноги. И тут он увидел свою единственную дочь, лежащую посреди залитой водой площади, и подумал, что она, должно быть, мертва.
Он взвыл, спотыкаясь, бросился через площадь и, выкрикивая ее имя, перевернул ее на спину. Она была белой как полотно. Веки ее были полуопущены, а глаза закатились, отчего она стала похожа на демона. Он подхватил ее на руки и слепо понес по улицам, на бегу громко проклиная имя Господа, ибо не сомневался, кто ее убийца. Небо мерцало и вспыхивало, и раскаты грома заглушали его муку и его кощунства.
*
Когда Фабриция открыла глаза, в комнате было трое, и улыбался из них лишь один. Над ней склонились мать и отец; лицо Ансельма исказила гримаса ужаса.
— Она жива! — выдохнул он.
— Я же говорила, что с ней все будет в порядке, — сказала мать.
— Она была мертва, Элионора! Это чудо. Господь нас пощадил! Он вернул мне мою девочку.
Фабриция содрогнулась от холода.
— Принеси еще одеяло, — услышала она голос матери. — Она вся промерзла. И долго ты ее держал под дождем, старый козел?
Фабриция перекатилась на бок, обхватила себя руками и подтянула колени к груди. Кожа была холодной, как мрамор. Она была нагой. Как это случилось? Она попыталась вспомнить. Но больше ее озадачила женщина, стоявшая в углу. На ней было длинное синее платье с капюшоном, а кожа светилась в мерцающем свете оплывающих свечей. Она знала, что уже видела ее где-то.
— Милая моя. Ты в порядке? Скажи что-нибудь.
— Кто это? — спросила Фабриция.
— Она говорит, — произнес Ансельм. — Слава Богу!
Элионора смахнула с лица слезы. Она взобралась на кровать и прижала дочь к груди. Фабриция ощутила на шее ее теплое дыхание.
— Кто вы? — спросила Фабриция, глядя в пустой угол комнаты.
Ансельм огляделся. Во второй раз за день ему стало очень, очень страшно.
— Фабриция? — спросил он. — С кем ты говоришь?
— Что случилось, папа?
— Разве ты не помнишь? В тебя ударила молния, когда ты переходила площадь перед Сен-Этьеном.
— Не надо было мне ее посылать, — всхлипнула Элионора. — Сама бы отнесла тебе ужин.
— Я не помню, — сказала Фабриция.
— Я думал, мы потеряли тебя!
— Ты избрана, — сказала ей женщина в синем.
— Но почему именно я?
Мать села и потрясла ее.
— Фабриция? С кем ты разговариваешь?
— Здесь никого нет, — сказал Ансельм. Он взял ее лицо в обе ладони, заставляя посмотреть на себя. — Фабриция? Что такое? Кто здесь, с кем ты говоришь? — Его глаза расширились. — С ней что-то случилось, — сказал он жене. — Она сошла с ума.
Элионора осторожно опустила голову дочери на подушку и укрыла ее до подбородка медвежьими шкурами. Она пригладила ей волосы и поцеловала в лоб.
— Просто отдыхай, — прошептала она. Затем отвесила мужу крепкую затрещину. — Она не сошла с ума! Что ты несешь? Ей просто нужно поспать. Неужели не видишь?
В очаге горел огонь, и Фабриция смотрела, как они отошли туда и сгрудились на двух табуретах. Ансельм снял мокрую рубаху и повесил ее сушиться перед пламенем, от нее пошел пар. Они с Элионорой зашептались, но она не могла разобрать, о чем они говорят.
Женщина в синем исчезла.
— Теперь я вспомнила, кто вы, — сказала она вслух. Это воспоминание заставило ее усомниться, жива ли она на самом деле. Она положила руку на грудь, пытаясь нащупать биение сердца; оно было каким-то другим, временами вздрагивало, словно ребенок в утробе.
Женщина была ненастоящей, решила она. Просто потрясение оттого, что смерть прошла так близко, просто лихорадка, помутившая разум. Сейчас она уснет, а утром все забудется.
II
Пейре де Фаргон был сутулым гигантом, всего на год или два старше Фабриции. Он напоминал ей одну из тех скульптур, что ее отец высекал для капителей в церкви — нарочито огромных, для большего впечатления. Каштановые волосы падали на темно-карие глаза, один из которых был шире и темнее другого. Этим глазом он видел хуже, отчего его мастерство в обращении с молотком и зубилом казалось еще более поразительным.
Он стоял над ней, и лицо его было искажено тревогой. За его плечом стоял Ансельм.
— Пейре? Что ты здесь делаешь? — спросила она.
Он казался потрясенным. Отец сильно толкнул его плечом.
— Твой отец рассказал мне, что случилось, — сказал он. — Я за тебя беспокоился.
— Ничего страшного. Я в порядке.
Она попыталась встать с кровати, но не смогла. Ноги казались слишком слабыми, чтобы ее удержать. Мать оттолкнула мужчин и снова уложила ее.
— Я говорила этим двум болванам не беспокоить тебя.
Фабриция вспомнила, что случилось прошлым вечером: как она переходила площадь, а потом очнулась здесь, в своей постели, вся промокшая, и над ней стояли мать и отец. Значит, не сон.
Элионора выпроводила мужчин за дверь, отчитывая их за то, что они мешают дочери отдыхать. Она принесла ей ломоть хлеба и бульон с плиты на завтрак.
— Сегодня ты должна отдыхать, — сказала она.
Фабриция
