Приход луны - Евгений Иосифович Габрилович
Этот феномен следует безоговорочно признать и не ждать от фильмов второго рода зрительского бума. И главное, не попрекать эти фильмы за то, что отсутствует такой бум.
Другое дело — широкий зрительский фильм. Его надо упорно учиться делать. Загроможденные множеством обязательного, мы крайне поверхностно, скорее угадываем, чем профессионально знаем причины зрительских порицаний и похвал. Поэтому неудачи, как и восторги, часто бывают для нас неожиданными.
Все мы желаем свершить в кино нечто особенное, небывалое. Стать Эйзенштейнами. Но не сделавшись ими, мы, если честно, так и не обучились делать подлинно зрительский фильм.
Мы умеем писать сценарии о производстве, науке, сельском хозяйстве, торговле, путине, но все еще не умеем прицельно писать их так, чтобы они стали сценариями для массового зрителя.
Не приучены.
Долгие годы, оценивая значимость фильма, мы неизменно начинали отсчет от уровня важности темы. И это правильно — гражданская ценность темы определяет многое. Но не все. Иначе не было бы явления, что у всех на виду: немало картин, вызвавших при появлении заметное одобрение своим общественно-политическим размахом, уходит в небытие, не оставив даже смутных воспоминаний. По словам одного французского писателя, «они были знамениты в позапрошлом году».
Я, естественно, не могу коснуться здесь всех видов сценарной работы: комедии, фантастики, мюзикла, монументально-монтажного жанра. Но об одном я все же хочу сказать. Это авторский фильм, когда талантливый режиссер или сценарист стремится выразить на экране самое сокровенное, заветнейшее в движении своих мыслей, чувств и оценок. Он как бы раскрывает перед зрителем жизнь своей души, ищущей и беспокойной. Внешность таких работ обычно не схожа с привычными формами, она самобытна и трудноповторима. Ведь движение души и раздумий — это потоки чего-то нестройного, импульсивного, и их отображение на экране далеко не всегда укладывается в канонические черты.
Нужны ли нам такие картины? Ведь массовый зритель явно холоден к ним и, встреченные одобрительным гулом узкого круга лиц, они через день-два, промелькнув, уходят бесследно.
Нужны! Потому что это только кажется, что они бесследны. Во-первых, многие эти фильмы имеют крупный художественный потенциал, правда, как правило, не вдруг замечаемый. А во-вторых, они, хотя бы и промелькнув, оставляют достаточно много экранных идей и приемов по следующим десятилетиям. А те уже преображают их в понятное всем.
Экспериментальный авторский фильм, безусловно, необходим, если, конечно, его делает художник, обладающий достаточной силой, чтобы сказать о себе. Эти фильмы — дрожжи экранного искусства. Без них нет устремления вперед. И следует дать им законное место в планах производства. И отказаться от оценки их по шкале посещаемости.
Однако признавая ценность таких картин, нельзя ни в каком случае умалять за их счет престижность, огромную значимость работы над фильмами широкого зрительского охвата. Эта работа столь же значительна и престижна. И так же трудна. И настоящие мастера в этой области заслуживают не меньших признаний и лавров.
В любой теме решает человек. Подлинный, без приписок. Как в фильме эпическом, так и в самой камерной из картин, где действие (представим это себе) ограничивается четырьмя комнатными углами.
Приписки разъедают ленту. Там, где к ним прибегают автор, актер, режиссер, нет партийного искусства. Есть только декорации его. Нужна искренность авторской интонации. Я бы сказал — доверительность, задушевность ее. Чтобы зритель увидел с экрана свое. И пережил бы как свое, близкое, жгучее все, что увидел. Даже тогда, когда сюжет фильма отделен от него, возможно, веками.
Экранная повесть нашего (и ближайшего) времени есть слияние героического и лирического в самом крупном значении этих слов. Сценарий большого кассетного фильма (того, что встанет в строй домашних кассет) — это не только дела и подвиги, но и беспредельный личный мир тех, кто свершает их. Это жгучие общественные проблемы, философия Времени, тревоги, раздумья, чувства — и люди, всякие люди во всем их величии и суете. Это жизнь, а не игра в жизнь и в счастье.
Не слишком ли, кстати, мы злоупотребляем экранным счастьем? Как ни странно, но только с годами я стал отчетливо понимать, что счастливая жизнь — это тоже сложнейшая жизнь и счастье — явление не столь ежедневное. Не надо бояться за жизнь — истинный оптимизм приходит не от провозглашений. Тост, даже самый удачный, далеко не всегда отображает правду и веру. В действительности — увы! — счастье приходит реже, чем в кинокартинах. Все сложно — в несчастье и счастье. А мы как бы все время боимся огорчить зрителя многообразием действительных схваток и столкновений. Мы как бы пытаемся уберечь его от трудных переживаний. Но так искусство не делается, ведь это уже приписка в самом крупном ее значении. Зритель впадает в уныние не потому, что ему показан конфликт во всей его многогранности и противоречиях, а потому, что, подразнив, наобещав показать настоящий конфликт, мы вслед за тем сервируем ему взбитые сливки с сиропом.
Моя работа в кино завершается. Но все, о чем я мечтал в далекие годы, вступая в сценарный круг, так и осталось во мне. Как в молодости, так и сейчас я мечтаю о том, чтобы с экрана шла высокая мысль, чтобы зритель был зачарован умом героя, а не одними его поступками. Чтобы достиг экран силы пристальной, важной беседы о самых сложных проблемах существования. Мудрый экран — в этом был для меня всегда и остался настоящий советский кинематограф.
Как в молодости, так и теперь талант — это то, что безрассудно покоряет меня и во что я предельно верю. Сколько людей бесталанных, ничтожных, надменных встречал я на дорогах искусства. И как наивно и всемогуще сверкал на этих дорогах талант. Я знаю, он вздорен, нескладен. Но только он может расщепить структуру привычных моделей и увидеть в разломе неисхоженный мир. Ох, как нужно это нашему экранному искусству!
И последнее. Я терпел неудачу всякий раз, когда как автор избирал себе образ всезнающего, всепонимающего, карающего и милующего, воздевающего указующий перст. А подлинная удача приходила тогда, когда я как автор был не умнее, не святее моих персонажей. Когда я не только летал с ними в космос, но и стряпал с ними на кухне. Автору надо быть (опять-таки в моем понимании) не верховным судьей, а таким, кому доверительно раскрывают себя и гении и прохвосты. Только тогда он сможет чистосердечно, с глазу на глаз пошептаться с ними. А
